Читаем Прощённые долги полностью

– Да, да, только твоей! – Лобанов придвинулся поближе, и глаза его загорелись надеждой. – Что, согласен?

– Если только моей, то нет. – Андрей качнулся вперёд, отделяясь от серого камня стены. – Это всё? Больше тебе нечего предложить?

– Ты себя ценишь ниже, чем эти дерьмовые кассеты? – изумился Мотя. На такую реакцию Андрея он ни в коем случае не рассчитывал.

– Я совесть свою ценю выше всего. И – прощай. Не советую делать глупости – вам и так солидные срока светят. Подумал бы, как завязать, – сын ведь у тебя в интернате. Жена твоя бывшая насмерть под машину попала. А ты этой лахудрой рыжей тешишься. Я б таких отцов, как крыс, травил…

Озирский повернулся и, не оглядываясь, пошёл к Иоанновскому мосту. Лобанов остался стоять на блестящем булыжнике, глядя ему вслед. Потом со всей силы ударил кулаком по стене раздевалки, чуть не проломив её, и яростно сплюнул. Это ж надо остаться в такой замазке – потерять время и, самое главное, всякую надежду на спасение! Надо скорее отсюда смываться, пока не поздно, и молить Бога, чтобы Озирский нигде не рассказал об этом их разговоре…

* * *

По тому же Иоанновскому мосту Лобанов вернулся к своей «девятке», открыл дверцу, включил зажигание. Настроение портилось в каждой секундой, потому что интуитивно Матвей чувствовал свою ошибку. Надо было без всяких условий всё Озирскому рассказать. И он не смог бы зашухерить своего спасителя, не такой он человек – всё «пацаны» говорили. А получилось хуже всего – Озирский теперь и слушать не будет, даже если ещё раз приехать. Да ещё леший его знает, осталась ли эта встреча у Петропавловки незамеченной для людей Ювелира…

Надо было ехать на кладбище, где Матвей числился на работе. Вернее, он до сих пор распоряжался своей бригадой, но времени на это почти совсем не оставалось. Сейчас надо бы съездить туда, навестить ребят – ведь долго не виделись. Мамедов сказал, что Матвей может понадобиться ему сегодняшней ночью или завтрашним утром, а нынешний день оказался неожиданно свободным.

Тёплое осеннее утро перешло в такой же пасмурный, сиреневый день. Создавалось впечатление, что сумерки задержались, не пожелали исчезать в положенное время. Любанов выехал из города, жадно задышал полной грудью, потому что сегодня ему особенно не хватало кислорода. «Девятка» проносилась мимо рябин, увешанных гроздьями красных ягод, мимо увядших акаций и облетающих садов. Матвею не хотелось ни курить, ни посасывать баночное немецкое пиво, как он это делал обычно.

Он словно бы впервые увидел лимонно-рыже-зелёный лиственный лес, свинцовое небо и рябину – кругом, куда только доставал взгляд. Неожиданно для себя Матвей остановил машину, вышел и стал рвать ветки с ягодами, низко пригибая к себе стволы. Когда вернулся за руль, был весь мокрый от осенней мороси. Проклиная себя за бабскую сентиментальность, Лобанов переключил скорость на девяносто километров и помотал головой. Он старался забыть о разговоре с Озирским, но ничего не вышло. Матвей грязно выругался и ударил себя кулаком по лбу. Через километр нужно было заворачивать на кладбище, где никто ничего не должен был знать.

Лобанов завёл машину на парковку. Снял «дворники» и зеркало, достал рябиновый букет. Потом он, воровато оглянувшись, нырнул в кусты, на ногах съехал вниз по скользкой от дождя тропинке. Там, под откосом, он вчера вечером закопал три тела и оставил только одному ему понятные знаки. На взгляд же не посвящённого человека, здесь были только канавы, заваленные всяким кладбищенским мусором – остатками венков, плит, оградок. Совсем рядом уже белели кресты и берёзы, над которыми с карканьем кружились вороны. Махнув на них рябиновыми ветками, Матвей подошёл к камню, оставленному на могиле несчастной троицы, и остановился, низко опустив голову.

Рядом шелестел под ветром куст волчьих ягод, а за ноги Матвея цеплялась пожухлая трава. Он положил рябиновый букет на могилу, перекрестился. А потом, застыдившись, бросился обратно. Хватаясь за кусты, выбрался наверх, быстро перекурил и зашагал к кладбищенским воротам. Здесь он был уважаемым человеком и потому держал марку из последних сил. От посёлка к церквушке тащились одетые в чёрное старухи. Они опасливо обходили похоронные автобусы и катафалки, осеняли себя крестами и бормотали молитвы.

Хмурые мужики в обляпанных грязью сапогах раскланивались с Матвеем издалека и ломали перед ним шапки. Раньше Лобанову это нравилось. Он считал себя хозяином на вверенной территории, от которого зависит если не всё, то очень много. Жалел, что родная мамка не дожила до этого его триумфа, очень гордился собой и считал жизнь удавшейся. Он тешил себя словами о том, что каждый устраивается, как может, и стыдиться тут нечего. Но сегодня на него нахлынуло предчувствие собственной близкой смерти, и Матвею очень захотелось напиться…