Читаем Пропасть полностью

Тем же вечером премьер-министр написал Венеции в Олдерли:

Пересылаю тебе – сохрани в секрете или уничтожь, как сама решишь, – письмо, которое я получил от К., где он сообщает о результатах личной утренней беседы с сэром Дж. Френчем. Оно показывает, какую злонамеренную ложь состряпала вчера «Таймс» о том, что нехватка боеприпасов на фронте сдерживает наступление не только нашей, но и французской армии.

Уже обговорено, что на следующей неделе – втор., ср. или четв. – я должен отправиться в Ньюкасл, чтобы выступить на большом городском собрании по этому поводу. Думаю, это удобная возможность, если я сумею правильно ею воспользоваться. Уверен, что ты со мной согласна, моя добрейшая и наимудрейшая. Если бы ты смогла приехать туда! Сможешь? Тогда я бы говорил в 1000 раз лучше…

Я буду продолжать рассказывать тебе обо всем, что внутри меня и снаружи, пока ты не прикажешь мне остановиться. Но если это когда-нибудь произойдет, я скажу вместе с Гамлетом: «Дальнейшее – молчание». И занавес опустится. Но этого ведь не случится, правда? Моя единственная любовь и надежда.

В пятницу, ближе к вечеру, Венеция отправилась на машине из Олдерли-Хауса на вокзал встречать Эдвина. Она стояла в конце перрона, когда подъехал маленький поезд местной железнодорожной ветки и остановился, выпустив клубы пара. Эдвин выбрался из купе. Он был в длинном, до щиколоток, пальто, слишком плотном для такой теплой погоды, и в цилиндре. В одной руке Эдвин держал трость, в другой – большой чемодан. Он потоптался на месте в явной растерянности, огляделся и пошел не в ту сторону, потом понял, что ошибся, повернул назад, увидел ее, снял цилиндр, помахал им и поспешил к Венеции. Она шагнула ему навстречу и поцеловала в обе щеки. Его кожа была румяной, горячей, влажной и пахла одеколоном.

– Очень хорошо, что ты приехал.

– Моя дорогая Венеция, я в восторге! Не могу поверить своей удаче – два уик-энда подряд.

– Будем надеяться, что этот пройдет лучше.

– Иначе и быть не может.

Олдерли-Хаус наводнили престарелые одинокие родственники: дядя Элджернон, уже окончательно изгнанный из своего дома в Ватикане; тетя Розалинда, вдовствующая графиня Крю; тетя Мод, старая дева восьмидесяти одного года от роду, которая всю жизнь занималась благотворительностью в лондонских трущобах, а теперь с больным сердцем удалилась на покой в Олдерли. По удару гонга все они спустились из своих комнат в столовую на обед, и Венеция обратила внимание, как любезно обращается с ними Эдвин, как он внимателен к глуховатым пожилым леди, как уважителен к старикам даже после того, как Элджернон, носивший тяжелый наперсный крест с драгоценными камнями поверх элегантной пурпурной шелковой рубашки, спросил, намерен ли Эдвин соблюдать еврейский Шаббат.

– Нет, епископ, я не соблюдаю ритуалов ортодоксального иудаизма.

– Могу я спросить почему?

– Потому что умом я в них не верю, а в культурном смысле полностью ассимилировался с английским обществом. Если у меня выпадает свободная суббота, я обычно провожу ее в наблюдениях за птицами.

– В этом доме вы сможете поступать, как вам заблагорассудится, – сказал лорд Шеффилд. – Стэнли принимают Бога с любой стороны… и ни с какой в отдельности.