Читаем Пролог (Часть 1) полностью

Однако, как выяснилось, о Спиро Эгню всё же кое-что известно. Известно, например, что он твёрдый сторонник полицейских расправ над негритянский освободительным движением. В Балтиморе губернатор Эгню требовал, чтобы полицейские стреляли по неграм. А тех полицейских, которые отказывались открывать огонь, он сравнивал с американцами, отказывающимися воевать во Вьетнаме. Известно также, что Эгню считался сторонником Рокфеллера, но затем перешёл в лагерь Никсона, принеся с собой 18 из 26 голосов делегации штата Мэриленд.

Никсон предложил кандидатуру Эгню после ночного совещания с видными деятелями реакционного крыла республиканской партии, в основном из расистов южных штатов (надо сказать, что на конвенте одним из главных менеджеров у Никсона был южно-каролинский сенатор Тормонд, известный расист; он же сопровождал Никсона к трибуне, откуда тот произнёс свою официальную речь о согласии стать кандидатом).

Газета «Нью-Йорк таймс» называет всё это «торговлей с южным расизмом» с целью получить в ноябре голоса южан.

Кандидатура Эгню вызвала протест либерального крыла республиканской партии. Но «мини-восстание» ни к чему не привело. Партийная машина навалилась, и Эгню стал кандидатом в вице-президенты.

Конвент закончил свою работу под звуки выстрелов из полицейских карабинов в жителей восставшего негритянского гетто Майами. Но эти выстрелы, как видно, мало обеспокоили большинство делегатов.

Три электронных города, построенных под крышей зала конвента в Майами тремя крупнейшими, телевизионными компаниями, разбираются. Сложное телеоборудование скоро отправится за две тысячи миль на север, в Чикаго, где 26 августа накануне дня рождения президента Джонсона должен открыться съезд демократической партии, на котором станет известно имя демократического кандидата в президенты США. С ним придется вести борьбу Ричарду Никсону за президентское кресло.

Однако демократическая считалочка вряд ли будет отличаться от республиканской. Результат её предсказывают давно. Там, вероятнее всего, будет «водить» Хюберт Хэмфри. Впрочем, не будем спешить.

ЧИКАГО

После долгого стояния в очереди на шестом этаже отеля «Конрад Хилтон» в Чикаго я наконец обзавёлся четырьмя блёклыми картонными квадратиками. На каждый день конвента — определенный квадратик. Утром я вешаю его на шею. Для этого мне выдан специальный шнурок. И целый день хожу с картонным медальоном, на котором значится мой номер — 1905. Это для опознания и установления благонадежности. Каждый раз, входя в Международный Амфитеатр, где проходит съезд демократической партии США, и выходя из него, я покорно сую мистический квадратик в машину, смотрящую на меня единственным пустым глазом. Получив мой медальон, машина-часовой вращает свои интеллектуальные шестерни, несколько мгновений соображает и выносит приговор: благонадёжен или нет. Если да, — пустой глаз загорается зеленым светом. Я могу проходить. Если нет, глазница светит красным, а машина пронзительно верещит. Оказывается, в невзрачном картонном медальоне помещена металлическая пластинка, которая служит доказательством благонадежности. Машина раз и навсегда знает: благонадежен лишь тот, кто имеет железку. Если железки нет — надобно тревожно верещать.

В деле распознания благонадежности безмозглая машина значительно выше человека. Человек, может ошибиться, сжалиться, пойти на компромисс, ему могут вдруг внушить доверие чьи-то чистые глаза. Машина же принципиальнее человека. Нет железки — верещит. Тогда сбегаются живые копы и детективы, хватают, арестовывают, если нужно — бьют. Ответственную задачу хватать, арестовывать и бить поручают все-таки живым людям. Потому что ни одна машина еще не может превзойти человека в этом почетном деле

Я видел мастерство битья, доведенное до совершенства. Дело было так.

В Линкольн-парке, на берегу озера Мичиган, в северной части города, нашли прибежище тысячи людей, так называемых «мирников», приехавших в Чикаго из разных концов Соединенных Штатов, чтобы крикнуть делегатам конвента слова: «Прекратите войну во Вьетнаме!»

Когда я приехал в парк, «мирники» сидели на траве, читали книги, ели, разговаривали. Большая группа — полторы или две тысячи человек сидели и стояли около негра, который играл на тамтаме.

Длинными пальцами, чёрными сверху и незащищённо-розовыми снизу, он ударял по двум разно звучащим барабанам. Звуки причудливо рассыпались, и казалось, ничто не связывает их. Но когда я прислушался, то почувствовал за россыпью глухих и звонких ударов медленный, сильный ритм, который подчинял себе все звуки и придавал им грусть и тревогу одновременно. Никогда раньше не думал, что барабанному бою может быть присуща грусть.

Негр стоял на коленях. Он не покачивался в такт, как обычно делают это люди, играющие на тамтаме. Он был прям и неподвижен. Он смотрел перед собой, но не на людей, его окружавших, а чуть выше их.

Люди слушали его, опершись на фанерные листы с портретами покойного Роберта Кеннеди, на большие плакаты с надписью: «Прекратите войну во Вьетнаме!»