Я еле доехал до дома, топя жуткую боль в костях, к которой примешалась ещё и боль в мышцах, коей я никогда не чувствовал даже после интенсивных тренировок, в музыке с айпода, и поскорее забылся в стакане красного вина, после которого мне стало ещё хуже, и я, по-видимому, потерял сознание. Что было дальше — вы знаете.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: Новые испытания

Глава 22. Обмен ролями и очередная диверсия

Насильно вернув себя из мира неутешительных воспоминаний и подозрений в свою новую реальность, я по-солдатски быстро оделся, сделал зарядку с двадцатью отжиманиями от пола и десять раз подтянулся на самодельном турнике, который соорудил из валяющегося в сарае строительного хлама и намертво приколотил к стене втихаря от синьоры Кассини.

Ни свет ни заря я вновь явился пред чёрные очи своей повелительницы, которая была занята чем-то на кухне. Видимо, до того не понравился итальянке мой «шедевр» украинско-питерско-программерской кухни, что она решила на этот раз освободить меня от обязанностей кухарки.

— Дрова закончились, — вместо приветствия сообщила синьора Кассини. — Наколите и принесите из сарая.

Ну надо же! Наконец-то нормальное мужское задание. Я хоть и городской житель, но подобную работу иногда выполнял, помогая отцу на даче, которую мы снимали каждое лето. Притащив вязанку дров в дом и сложив их в кухне, я, однако, недолго радовался отдыху.

— Пол в гостиной грязный. Помойте, — раздражённо бросила мне донна Катарина и исчезла в своей комнате.

Что-то донна меня последнее время не выносит, подумал я. Не иначе, как вдруг признала во мне будущего ненавистного зятя!

Товарищи, не надо смеяться. Ведь я всерьёз проникся идеей сделать моей прекрасной Доменике предложение. Но, конечно, не сейчас и только с благословения синьоры Кассини.

То, что донна Катарина не пришла ночью в мою комнату и не застукала нас вдвоём, было невероятным чудом. Видимо, материнское сердце ничего не почуяло, поскольку, по сути, не являлось таковым. Надо сказать, я с самого своего появления здесь заметил некоторую холодность и отчуждённость между Доменикой и Катариной, но решил не акцентировать на этом внимания, списав всё на нравы того времени.

И вот теперь этот «потенциальный зять» выполняет всю домашнюю работу, в то время как возлюбленная блистает в хоре Сикстинской Капеллы, в котором женщинам вообще петь запрещено (куда только Папа смотрит?). Расскажи, так никто не поверит.

Но самое ужасное в том, что мне теперь стало по-настоящему страшно за любимую. Не буду даже спрашивать, как ей удалось за почти двадцать лет остаться незамеченной в мужском коллективе, но с учётом тех интриг, которые плелись за спинами солистов, её положение в хоре было очень шатким. А главное, я ничем не мог помочь, поскольку потерял статус солиста.

Все эти размышления не покидали меня, пока я усердно натирал пол мокрой тряпкой. Жалко было портить свой новый и единственный костюм, поэтому я надел свои старые джинсы, которые на всякий случай обрезал, дабы соответствовали стандарту восемнадцатого века. Рубашку я тоже надел свою, только без футболки, которая выглядела для того времени странно.

Ужас, на что я был сейчас похож! Грязный, в мокрой от пота рубашке, джинсовых бриджах, с краев которых свисали нитки, на коленях и с тряпкой в руках. Утешался я только тем, что на коленях стоял не перед безрассудством эмоциональной женщины, а перед Богом и справедливостью.

— Алессандро, вы уже час возите тряпкой по одному и тому же участку! За сколько же часов вы обойдёте своим драгоценным вниманием всё помещение?

Я мысленно посчитал примерную площадь гостиной и, недолго думая, ответил:

— Без трёх часов двое суток, синьора, — ответил я с лучезарной улыбкой. — Если начать движение из центра комнаты и двигаться по спирали.

Увы, донна Катарина не понимала шуток. Я даже не представлял, насколько её разозлят мои слова.

— Да как вы смеете издеваться над бедной женщиной? Или думаете, раз вы virtuoso, то вам позволено всё? Раз вы virtuoso, то можете смотреть на слабый пол свысока и презирать нас?

— Что вы, синьора, — опешил я. Её слова повергли меня в ужас. — О каком презрении может быть речь? Женщина — самое прекрасное творение Господа, хрупкий сосуд, который мы обязаны защищать…

— Не говорите глупостей, Алессандро. Ваши слова так же лживы, сколь и всё искусство «виртуозов»!

— Но почему? Мы разве в чём-то виноваты? — уже захлёбываясь от обиды, отвечал я. — Чем мы хуже обычных парней?

— Чем хуже? Так знайте же: всем! От вас, кастратов, никакого толку! Нигде! Вы не способны ни на что, кроме пения, от которого никакой практической пользы! А вы, Алессандро, и на это не способны, раз не смогли сделать карьеру даже в хоре!

Я слушал эти горькие слова молча, с трудом сдерживая вопль отчаяния. Слушайте, да это настоящая фурия с мышлением прагматика-технократа!