Когда после мессы из Ватикана вернулся Стефано Альджебри, двое братьев и отец накинулись на него и начали орать, но я ничего не понял. Всё-таки языковой барьер, хоть какой, но присутствовал.

— Не трогайте Стефано! Он не виноват! — крикнул я. Голова кружилась, руки тряслись, а по горлу словно пришлись наждачной бумагой. Еле-добравшись до ближайшего кресла, я рухнул туда как мешок с гвоздями. — Маэстро Альджебри, — наконец собрался я с духом и, скрепя сердце, ответил. — И Доменико не виноват. Ведь это я заставил его пить граппу…

— Как вы могли?! — композитор схватился за голову, а Кассини бросил на меня строгий, леденящий душу взгляд.

— С чего ты взял, Алессандро, что меня кто-то что-то заставил? — невозмутимо отвечал Доменико. — Оставь свою манию величия при себе и не порти всем настроение своими бредовыми высказываниями.

Вот так. На место поставил. Мне даже стало не по себе.

Из спальни спустилась Анна Альджебри, только уже не в пиратском костюме, а в очаровательном утреннем платье с кружевом.

— Ну что, господа, служители Бахуса? — прищурив глаза, строго поинтересовалась красавица. — Хорошо посидели? Как вам только не стыдно!

— Что случилось, любимая? — удивлённо вопросил Никколо Альджебри. — Мы же тихо себя вели, дабы не разбудить наших малышей.

Малыши, кстати, оказались образцово-показательными: до самого завтрака не выходили из детской.

— А кто в пять утра высунулся из окна и кричал какой-то бессвязный набор слов? У меня слух хороший, я даже их записала. Вот послушайте, зачитаю: «Паблик статик войд мэйн! Консоль райтлайн хэллоу ворлд!!!» И не сваливайте на Никколо, голос был высоким.

Все в недоумении переглянулись. Я даже покраснел. Вот чтобы кричать в окно текст самой примитивной программы на си-шарпе, такого я уже не припомню. Может, конечно, статься, что это был Доменико, после вчерашней сцены в комнате я уже не знал, что ещё от него ожидать. Хотя нет, на программиста он явно не тянул.

— Ну такую бредятину только я мог сказать. Простите, синьора.

— А что это означает? — поинтересовалась Анна. — Это на французском?

— Нет, это на языке племени Си Шарп, — не думая, ляпнул Стефано. И, сам того не осознавая, оказался прав.

— Так, всё, тема закрыта. Я очень недоволен вашим поведением, молодые люди! — строго заметил маэстро. — Чтобы больше такого не повторилось!

После завтрака, который для нас с Доменико состоял из воды с лимоном, меня на пару слов позвал Стефано. Взгляд у него был обеспокоенный, я даже испугался, что в Капелле опять кто-то повесился или спятил.

— Сегодня утром, перед началом мессы, у входа на лестницу я столкнулся с кардиналом Фраголини. Ты знаешь, он отвечает за хор Капеллы. Так вот он желает сегодня же видеть тебя в своём кабинете.

— Зачем? — удивился я. — Неужели кто-то до начала мессы сообщил ему, что «синьор первое сопрано», видите ли, напился в хлам и не придёт?

— Не думаю, — задумчиво отвечал Стефано. — Его высокопреосвященство сказал, что предстоит серьёзный разговор. Мне не понравилось выражение его лица.

Ну вот, теперь ещё и с начальством проблемы! Всего-то две недели прошло, а ты уже хлебнул неприятностей, старик Алессандро. Что же дальше-то будет? Инквизиция? Тюрьма? Петля?..

Глава 18. Последовательность неприятных разговоров

Всё утро и всю дорогу от дома Альджебри до дома Кассини Доменико со мной не разговаривал. Я всё понимал и не приставал с вопросами. После содеянного я чувствовал себя последним негодяем, безумным параноиком, который одержим идеей — узнать принадлежность и происхождение этого человека. Признаюсь, никогда ещё со мной подобного не случалось: я всегда мало интересовался какими-либо личностями и почти не обращал внимание на окружающих. Что же ты делаешь со мной, Доменико? Почему не даёшь покоя?

День назад я вступился за Стефано, объяснив его обморок резким повышением артериального давления после чашки кофе. А сегодня Стефано нас обоих выручил: на вопрос, где солисты, недолго думая, ответил, что оба отравились супом из копчёного угря. Фьори поворчал, но поверил: история с отравлением в те времена всеобщей антисанитарии казалась наиболее правдоподобной. Хорошо, что капельмейстер не был в курсе, что никто из нас обоих не ест рыбу, поскольку я вегетарианец, а Доменико аллергик.

— Видели бы вы капельмейстера, — смеялся Стефано, провожая нас до моста Сан-Анджело. — Покраснел от злости, как спелый помидор. Говорит, позавчера ты с обмороком, вчера Спинози с приступом безумия, сегодня — солисты с отравлением! Ох уж эти «виртуозы»! Что за народ!

Когда мы пришли домой к Кассини, Доменико, ни с кем не здороваясь, молча поднялся в свою комнату и захлопнул дверь. Я остался стоять в дверях, боясь поднять взгляд на стоящую прямо передо мной мать «пострадавшего». Такое чувство последний раз я испытал, когда меня в пятом классе вызвали к директрисе за то, что изобразил мелом на доске женщину в «костюме» Евы и подписал: Маргарита Павловна. Дурак был, но получил по заслугам.

— Что вы сделали с моим мальчиком? — строго спросила донна Катарина.