Читаем Продана полностью

Я вздохнула, потому что была уверена, что такого забыть нельзя. Каждый раз, когда Марат бросал на меня свой тяжелый взгляд, страх разгорался во мне с новой силой. Более того, за последнее время он вырос до чудовищных размеров, что бы я ни говорила и как бы я ни хорохорилась. Страх вытеснил все чувства, какие у меня были, и я не была уверена до конца, что когда-нибудь смогу вернуться к нормальной жизни.

Днем раньше, когда Марат хотел поколотить Оксану, я думала, что я поборола страх, но это длилось недолго. Вечером страх снова дал о себе знать. Однако я могла дать Оксане хороший совет – научить ее тому, что я усвоила на собственном опыте.

– Поняла? Не смотри им в глаза…

– Ты уже говорила, – напомнила Оксана.

Я ничего не ответила. Останься мы здесь, я бы не смогла защитить ее. И все же я была рада, что мы поговорили.

– Наташка, ты веришь, что твоя проповедь ей поможет? – спросила Татьяна, появившаяся в предбаннике.

– Да, верю, – ответила я просто.

– Все это слова, пустая болтовня. «Не смотри им в глаза», – передразнила она меня. – Жди меня! Просто смешно!

Может, это и было смешно! Но как вылечить раны, сидящие глубоко в каждой из нас?

Мой доктор-психолог пытается объяснить поведение Марата дурным прошлым.

– Его, может быть, бил отец, – сказала она мне. – Или еще хуже: не исключено, что он был объектом сексуального насилия.

Но мне-то не легче от того, что он страдал в детстве. Какой толк в том, чтобы смотреть на мужчин другими глазами? Увидеть в мужчине достойную сожаления жертву? Какая же он жертва, если ежедневно брал меня силой и избивал?

– Если простить сердцем, можно понять и умом, – сказала мне докторша.

Это было похоже на строку из Библии. Я не верю в Бога и не думаю, что Марат или Радик верят в Него. Бабушка иногда рассказывала мне о Библии, но сама она никогда ее не читала. И она не ходила в церковь. Да и церкви-то поблизости не было. При советской власти все церкви разрушили. Те, что остались, использовали как склады. В них хранили картошку. В Петербурге были церкви, но ездить туда было слишком далеко. Правда, лет пять назад в соседней деревне построили храм, чьи золоченые купола только подчеркивали убожество прилегающих к нему домов, но бабушка туда не ходила.

– Кто-то же должен за коровами присмотреть, – ворчала она, когда я поинтересовалась, почему она ни разу не была на службе.

Тем не менее у нас в доме была пара икон, которые достались бабушке от соседки. Они стояли на полке в кухне. И еще бабушка всегда красила яйца и пекла куличи на Пасху. Мне нравились куличи и нравилось красить яйца. Когда мы готовились к Пасхе, бабушка рассказывала мне о рае и аде, об Адаме и Еве, об Иисусе и его Отце. Только я никак не могла взять в толк, почему Отец заставил страдать своего Сына на кресте, почему Он не помешал этому. Бабушка тоже не могла дать мне ответ. Я спрашивала ее, знала ли она еще какие-нибудь истории про Иисуса, но она отвечала отрицательно. Она знала только, что Иисус учил людей прощать друг друга и не делать друг другу зла.

Как я поняла, в Бога бабушка не верила. И я тоже не верю. Я не могу простить людей, которые сделали мне больно, которые видели во мне только тело, на котором они могли зарабатывать деньги. Я не такая добрая, как Христос, и не могу простить тех, кто меня унижал.

– Никогда, – сказала я докторше. – Никогда. Никогда я их не прощу. Если бы я была немного сильней физически, я бы отрезала их грязные члены и засунула им в задницу!

После моей вспышки докторша долго сидела и не знала, что сказать. Потом она сказала нечто такое, что я не могу забыть. Она сказала:

– Именно это делает нас, людей, похожими на Марата.

– Что именно?

– Гнев и желание мести. – Она посмотрела мне в глаза: – Ты хочешь быть такой же, как Марат?

Я не ответила. Я вообще ничего не хотела. Я хотела только, чтобы меня оставили в покое. У меня не было больше сил бороться. Я сидела в своей комнате в дурдоме, уставившись на вышитое вручную покрывало, похожее на бабушкино, и плакала. Я не хотела вспоминать, но воспоминания приходили сами.

Я помню, как провалился мой план обратиться в полицию. Я помню, как горько мне было, когда я оказалась на борту парома, плывущего в Швецию. Я лежала на кровати, утопив голову в подушку, и плакала. Простыня в каюте была чистой и белой, как снег, и приятно пахла. Как будто я очутилась в раю после вонючей бани но это ощущение мне нисколечко не помогло. Я впала в истерику.

Я хотела заявить на КПП о том, что паспорт не мой и что меня зовут вовсе не Надей Ковалевой. Но я не сделала этого. Я просто испугалась. Именно в тот момент, когда полицейский сравнивал мою внешность с фотографией в паспорте, я так испугалась, что не смогла произнести ни слова. Я стояла и улыбалась как дура, как полная дебилка. Страх, который я пыталась подавить в себе все время, пока мы ехали на морской вокзал, вылез из желудка и начал снова расти. Он рос и рос и заполнил все мое существо. У меня даже колени дрожали, так мне было страшно.