Я услышал, как звуконепроницаемая перегородка в «мерседесе» поползла за моей спиной вверх. Теперь я не слышал ни слова. И обернуться не смел. Я нагнулся к шоферу, чтобы прикурить, и сумел бросить взгляд на заднее сиденье. Похоже, оба пассажира были в превеселом настроении.

Когда мы остановились на стоянке, чтобы снова сменить машину, я услышал, как Билл Харви сказал:

— Вот этого я вам не скажу. Пусть начальники Объединенных штабов целуют мне задницу сколько влезет.

После чего, усевшись в ЧЕРНОПУЗЫЙ-1, налив себе и генералу мартини из стоявшего в «кадиллаке» кувшина, Харви не стал опускать перегородку. Так что я больше ничего не слышал, пока мы не высадили генерала у отеля «Савой», где он остановился. Только тогда Харви опустил стеклянную перегородку и обратился ко мне:

— Типичный генерал! Не генерал, а задница! Остановился в «Савое». — Он произнес это так, точно протащил слово по рытвине. — Меня в свое время учили, что генералы должны жить вместе со своими солдатами, — сказал он. И рыгнул. — На мой взгляд, малыш, ты ведь и есть солдат. Ну, как тебе понравился маленький старенький КАТЕТЕР?

— Я теперь знаю, что чувствовал Марко Поло, когда обнаружил Китай.

— Я смотрю, вас учат в этих школах Новой Англии, что и когда надо говорить.

— Дассэр.

— «Дассэр»! Сдается мне, ты хочешь сказать, что я — дерьмо. — Он снова рыгнул. — Не знаю, малыш, как насчет тебя, а у меня от таких служак-генералов все тело начинает саднить. Во время Второй мировой я не носил формы. Слишком занят был, выискивая нацистов и коммунистов для ФБР. Так что эти псы-военные раздражают меня. Почему бы нам не выпить как следует, чтоб легче ходилось?

— От выпивки никогда не отказываюсь, шеф.

6

Однако лишь только мы приехали в ГИБРАЛТ и уселись в гостиной мистера Харви, усталость дала о себе знать. Он засыпал посреди разговора, и стакан покачивался у него в руке, как тюльпан под летним ветерком. Но он вовремя просыпался, не пролив ни капли, и величественно взмахивал рукой.

— Извини, что жена не может сегодня быть с нами, — сказал он, выходя из десятисекундного забытья.

Она встретила нас у дверей, приготовила нам напитки и тихонько вышла, но я слышал, как она ходила наверху — такое было впечатление, что после моего ухода она спустится вниз, чтобы увести его в постель.

— К.Г. — чудесная машина. Первый класс, — сказал он.

Запрет говорить «дассэр» лишал меня возможности давать самый легкий ответ на его высказывания.

— Не сомневаюсь, — наконец сказал я.

— Можешь быть вдвойне уверен. Хочешь знать, что за личность К.Г.? Сейчас я попытаюсь тебе ее обрисовать. Одна женщина, жившая в Советском секторе, принесла младенца к порогу сотрудника нашей Фирмы. Положила как раз у двери его квартиры! Не стану тебе его называть, потому что ему был устроен грандиозный разнос. Почему эта восточная немка выбрала именно сотрудника ЦРУ? Откуда она знала, кто он? Ну, словом, от такого дерьма не очистишься, поэтому забудем о том, что ему пришлось пережить. Главное — женщина оставила записку: «Я хочу, чтобы мой ребенок вырос свободным». Вполне достаточно, чтобы сердце растаяло, верно?

— Верно.

— Ошибаешься. Ничего нельзя брать на веру. Особенно на нашей работе. Но жена моя говорит: «Этого младенца, возможно, послало нам небо. Я не отдам девочку в приют. Билл, надо ее удочерить». — Он покачал головой. — Накануне вечером я сидел с К.Г. и смотрел новости по восточногерманскому телевидению — а вдруг удастся обнаружить парочку наводок насчет их боевого состава, исходя из того, какие части участвуют в военном параде — никогда не считай себя выше своего источника, каким бы штатским он ни был, — и мимо трибуны проходил один из их оркестров. Целый взвод трубачей. Трубы были украшены лентами — этакая слюнтяйская фрицевская мишура, — и я сказал К.Г.: «Отчего они не повесят на свои инструменты черепа узников концлагерей?» — ха-ха, и на другой день она это вспомнила. Если ты так ненавидишь Советы, сказала она, ты просто обязан удочерить малышку. — И он рыгнул, тихо, печально, нежно. — Короче говоря, — сказал он, — у меня теперь приемная дочь. Феноменально, верно?

— Верно, — сказал я.

Мне не хотелось вторить ему из опасения, что он начнет со мной препираться, но он лишь усмехнулся и сказал:

— Верно. Дочурка у меня — прелесть. Когда я вижу ее. — Он умолк. Посмотрел на свой стакан. — В нашей работе усталость — мать родная. Ты, наверное, подумал, что мы зря теряли время с генералом, но это неверно. Знаешь, почему я так усиленно продавал КАТЕТЕР?

— Нет, мистер Харви.

— Меня просил об этом директор. Сегодня днем мне звонил Аллен Даллес. «Билл, дружище, — сказал он мне. — Устрой показ для их трехзвездного генерала Пэккера. Надо немножко взъерошить им перышки». Вот я и посвятил сегодняшний вечер рекламе КАТЕТЕРА. И знаешь, почему я продавал его генералу?

— Все еще не совсем.