Читаем Принц Модильяни полностью

Я откладываю кисти и поднимаюсь. Он меня останавливает.

– Нет, не ходи. Подожди. Продолжай работать. Давай поговорим.

Синьора Абранте выказывает явное нетерпение:

– Модильяни, я вас предупредила, что не могу позировать весь день.

Я киваю обоим и снова берусь за работу. Константин ласково кладет мне руку на плечо.

– Братья Александр тебя уважают, Амедео. Они поняли твою ценность, несмотря на то, что ты почти неизвестен.

– Константин, я всего лишь пишу портреты их друзей и членов семьи.

– Тебе этого кажется мало?

– Я не осознаю, что я делаю, я недостаточно понимаю.

– Нет, ты понимаешь достаточно.

– Говорят, что я подражаю Сезанну.

– Чепуха.

– Так говорят.

– Ты превосходишь Сезанна.

– Константин, ты просто хорошо ко мне относишься.

– Не зли меня.

– И вообще я хочу ваять.

– Тебе это правда необходимо?

– Что, ваять? Конечно.

– У тебя такие прекрасные замыслы и рисунки, что ты можешь быть настоящим новатором; я видел твои акварельные работы, у меня просто слов нет.

– Спасибо, но…

– Дай мне сказать. Поль Александр и его семья – единственные союзники, которые у тебя есть, и в такие времена в Париже это немало. Амедео, тебе нужно продолжать писать.

Я смеюсь и указываю на синьору Абранте:

– Синьора, как по-вашему, чем я сейчас занимаюсь?

Женщина добродушно улыбается и не отвечает.

– Константин, я только и делаю, что пишу и рисую.

– Да, конечно, ты это делаешь. Но ты это делаешь, потому что тебя просят. Амедео, ты это должен делать, потому что хочешь.

– Скульптор говорит любителю скульптуры: «перестань ваять»?

– Тебе это кажется странным?

– Константин, а если я скажу тебе – «перестань ваять»?

– Я не умею ничего другого. Если бы я был талантливым художником, я бы тебя послушал.

– Ты врешь.

– Я бы послушал. Поверь мне.

Мне он кажется искренним. Константин продолжает:

– Сколько материала ты отдал Александру?

– Не знаю…

– Не будь глупым. Сколько?

– Я не помню, правда.

– Ты отдаешь себе отчет? Ты даже не знаешь. Я видел, что делается внизу… Картины, рисунки и акварели – их так много, что хватит для персональной выставки.

– Слишком много?

– Нет, но там достаточно материала для понимания того, что ты делаешь. Какие у тебя интересы, твои принципы работы. Наброски, эскизы, подготовка, исследования… Из всего этого понятно, какие ты делаешь шаги вперед, что ты разрабатываешь и, прежде всего, как я уже сказал, насколько талантливо ты рисуешь. Амедео, я и не думал, что ты так много работал.

– Не знаю… Многое можно выкинуть.

– Никогда нельзя ничего выкидывать.

– Если мне что-то не нравится, я не хочу это иметь перед глазами.

– Никогда больше так не делай.

После долгого молчания Мод Абранте вмешивается в нашу беседу:

– Модильяни, я не художница, но не так уж сложно понять, что синьор Бранкузи прав. Представьте, если бы Леонардо да Винчи выкинул все свои записи – мы бы сейчас ничего о нем не знали.

– Но Караваджо всегда выкидывал все, что ему не нравилось. Иногда он все закрашивал черной краской и использовал холст повторно.

Мод Абранте смеется.

– Дело в том, что Леонардо жил долго, а Караваджо умер молодым. Между ними есть огромная разница в благоразумии и дальновидности.

Я некоторое время размышляю над ее словами.

– Дорогой Модильяни, невоздержанность – это скверная привычка. Необходима умеренность, чтобы понять свой путь, иначе совершаются бесполезные или даже вредные действия. Синьор Бранкузи, разве это не так?

– Это почти всегда так, синьора.

Поль выставил в атриуме все мои работы. Среди них – «Амазонка» (подруга братьев Александр отказалась покупать картину, потому что я изменил цвет ее жакета), два портрета Поля, «Виолончелист», «Маленькая Жанна» (пациентка Поля), «Обнаженная в шляпе», портрет Жана Александра, «Страдающая обнаженная» и все акварели, «Мальчик», «Портрет Бранкузи», «Мод Абранте», «Обнаженная» и другие работы в стиле ню, которые я подготовил в академии Коларосси… И многие другие картины, наброски, различные обнаженные, стоящие, лежащие, сидящие люди, с руками, сложенными за головой, с опущенным лицом, с руками вдоль тела. Многочисленные рисунки карандашом и углем, мой автопортрет карандашом.

Я и не думал, что создал такое количество работ. Многие из этих листов я забросил под стол, что-то даже выкинул. Поль всё собрал и сохранил, рассортировал, почистил, привел в порядок, – и теперь результат здесь, перед моими глазами, и это своего рода приговор, утверждающий мое окончательное место в мире.

За мной стоит Константин, он улыбается и курит, а передо мной – Поль; он в восторге от своего сюрприза. Это подарок, дань уважения – и вместе с тем способ определить наши взаимоотношения: Поль Александр, заказчик, и Модильяни, художник.

– Тебе нравится?

Что я могу ответить?

– Очень. Спасибо.

– Другие художники «Дельты» будут завидовать, но никто из них не создал столько работ.

Я пытаюсь немного его спровоцировать:

– Дорогой Поль, я бы хотел, чтобы ты поместил сюда и одну из скульптурных голов.