Во сне меня не посещают мысли о жизни и смерти. Было бы лучше спать вечно. В одном сне ты умираешь, в другом плаваешь, а в следующем занимаешься любовью. Никаких последствий, никаких обязательств, все случайно, безумно, нереально. Было бы чудесно, если бы смерть была такой: «вечным сном», мельчайшей крупицей памяти, которая продолжает работать, производя бессвязные сны. Компромисс между человеком и богом. Не настоящая жизнь, а приснившаяся. Многие, вероятно, были бы согласны со мной.

Сон рядом с Кики дает мне ощущение покоя, защищенности и отрешенности.

Я бы хотел быть безнадежно влюбленным в нее, но во мне слишком многое сопротивляется этой мысли, да и она не хочет быть единственной, не понимает, как можно принадлежать кому-то одному. Никто из нас никогда не был по-настоящему влюблен, и мы не знаем, что такое абсолютное вовлечение, которое порождает в том числе болезненные и губительные действия. Мы с Кики никогда не порождаем ничего негативного. Мы всего лишь дети, которые воодушевляются и радуются посредством деликатной и веселой формы любви.

Опустилась ночь; мы долго спали. Мы еще вялые и сонные, защищенные теплом, исходящим от наших тел.

Я шевелю пальцами – и ее кожа снова покрывается мурашками и трепещет. Кики чувствительна словно музыкальный инструмент, способный зазвучать от любого прикосновения. Наши ноги соприкасаются и поглаживают друг друга. Я ощущаю ее грудь на моей, ласкаю – и соски моментально твердеют. У меня тоже кое-что твердеет.

– Ты проснулся!

– Да.

– Я это чувствую…

Я рукой раздвигаю ей ноги и ощущаю ее влажное возбуждение.

– Ты тоже проснулась…

– Да.

Я легко вхожу и медленно скольжу внутри нее; после мы остаемся неподвижными, соединенными.

– Я люблю тебя, Кики.

– Не говори ерунды.

– Нет, я буду это повторять.

– Я тоже тебя люблю, Амедео. Было бы хорошо, если бы так было всегда. Но мы не всегда такие.

– Ты права, Кики. Мы оба многогранны и не всегда способны жить вместе. Сейчас ты просто Кики, но потом ты снова захочешь быть королевой Монпарнаса.

– А ты не удовлетворишься быть просто Амедео, ты хочешь быть еще и художником. И это правильно. Но принц и королева могут выкроить себе моменты сна в объятиях.

– Обнявшись и соединившись.

– А теперь я хочу еще, Амедео. Не оставайся неподвижным. Двигайся. Давай покажем миру, на что мы способны.

– К сожалению, мир нас не видит, Кики.

Картины

Никому не интересно то, чего хочу я, и никто не хочет того, что интересно мне. Это неоспоримый факт. Я хочу быть скульптором – а меня ценят за живопись. Это какая-то шутка, насмешка.

В чем я могу упрекнуть Поля Александра? В том, что он ценит мои картины, рисунки и акварельные работы? Это было бы нелепо и неблагородно. Безразличие к скульптуре он выражает с предельным расположением и уважением. В моей комнате стоят несколько скульптурных голов, вырезанных в мраморе, которые мне очень нравятся и которые высоко оценил и Бранкузи. Когда я говорю об этом Полю Александру, он улыбается и ограничивается позитивным, но отвлеченным комментарием – как если бы отметил, что сегодня нет дождя.

Поль мне говорит: «Амедео, давай поговорим о картинах».

Или: «Твои рисунки просто необыкновенные».

Или же: «Твои акварельные работы удивительны».

Это моя судьба: быть в почете за то, что стоит на втором месте в шкале моих интересов.

Передо мной – синьора Мод Абранте, подруга Поля Александра, принадлежащая к верхушке американской буржуазии. Я во второй раз пишу ее портрет. Способ расчета – все тот же: покупка картины с удержанием части стоимости за аренду жилья.

Я сижу напротив синьоры Абранте, спиной к окну. Дневной свет, проникающий в комнату, фронтально освещает строгую женскую фигуру.

На полу появляется огромная тень, я оборачиваюсь и вижу Константина с неизменной сигаретой во рту, он пришел меня навестить. У него в руках бутылка вина и два бокала.

– Амедео, хочешь выпить?

– Очень.

Бранкузи ставит бокалы на стол и наливает вино.

– Не угодно ли вам вина?

– Я не пью по утрам.

– А мы пьем, правда, Амедео?

Он смеется и протягивает мне бокал.

– За здоровье.

– За здоровье.

– И за ваше тоже, синьора.

Мы выпиваем, и я снова принимаюсь за работу. Константин курит и смотрит на меня и на мою картину. Я немного смущаюсь, потому что, ввиду огромного уважения, которое я испытываю по отношению к этому человеку, его наблюдение за моей работой вызывает во мне неуверенность, но также и глубокое чувство поддержки и дружбы. Я никогда не видел, чтобы он общался с другими жильцами «Дельты». Только ко мне у него такая привязанность.

– Друг мой, какой у тебя прекрасный стиль.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, смотрю на него.

– Ты шутишь?

– Я румын, я редко шучу.

– Тогда спасибо.

– Амедео, в «Дельте» много художников старше тебя и более признанных, чем ты…

Я смотрю на него, не отвечая.

– …но знаешь, что прямо сейчас делает Поль Александр?

– Нет.

– Я скажу тебе, так ты будешь подготовлен.

– Мне есть о чем беспокоиться?

– Вовсе нет, напротив. Внизу, в атриуме, он развешивает все твои картины, рисунки и акварели. Кажется, это твоя персональная выставка.