Юноша взял карточку, щелкнул каблуками и вышел. Кинжал с надписью «Кровь и честь» остался на столе.

Эккенер проводил мальчика взглядом. Ему казалось, что он вернулся на несколько лет назад и видит уходящего Ванго.

Доктор Эскироль сидел перед Эккенером и глядел ему прямо в глаза.

— Я вижу, некоторым просителям ты не отказываешь.

— Это правда.

— Ты изменился.

— В самом деле, я изменился.

И Эккенер тяжело вздохнул.

— Все меняются в тот или иной момент…

— Ты мне отвратителен.

— К примеру, тебе известно, что я изучал психиатрию в Лейпцигском университете?

— Не увиливай от ответа, командир.

— Я хотел быть психиатром. Получил докторскую степень. А потом передумал. Надо уметь меняться, Эскироль. Теперь я понимаю, как бы я страдал. В психиатрических лечебницах больных не лечат, их уничтожают.

— Я не об этом с тобой говорю, — сказал Эскироль.

Он отлично знал, какие чудовищные законы против психически больных людей, придумали нацисты. Гитлер уже десять лет говорил о необходимости соблюдать «расовую гигиену».

— Ты все сваливаешь в кучу, — настаивал Эскироль.

— Нет, я говорю тебе о том, что я видел своими глазами, в отличие от тебя.

— Ты соучастник всего этого. К тебе пришел какой-то тип, и ты помог ему с работой, потому что он принес рекомендацию сверху.

Эккенер задумчиво скреб большим пальцем по скатерти. Вид у него был усталый. Он придвинул письмо юноши к Эскиролю.

— Хочешь на нее посмотреть, на эту рекомендацию?

— Нет.

Все же он протянул руку и взял листок. Письмо было написано красивым почерком, внизу стояла неразборчивая подпись. Эскироль не умел читать по-немецки.

— Кто это писал? — спросил он.

— Он сам. Шифт.

— Так это фальшивка?

— Нет, это подлинный документ: рецепт приготовления свинины с капустой.

— Что, прости?

— Свинина с капустой: тушить полтора часа и ни в коем случае не перемешивать.

— Так он сумасшедший?

— Да, хроническая шизофрения с помутнением сознания. Ты разве не заметил? Чему же ты учился в Париже? Гулял с девушками по Латинскому кварталу?

Доктор Эскироль слегка растерялся.

— Ты видел его глаза? — продолжал Эккенер. — А как он мотал головой? Ничего не заметил? Этот парень никогда и рядом не стоял с гитлеровскими молодчиками, и слава богу. Иначе он был бы уже в лаборатории, а человек в белом халате проводил бы эксперименты над его мозгом.

— Поэтому…

— Я нашел ему надежное укрытие. Может быть, его прислали мои университетские друзья. А может, это чистая случайность. Не важно. Он будет таскать баллоны и ящики в наших франкфуртских ангарах, и для него это наилучший вариант.

Эскироль молчал, держа в руке письмо.

— Прости. Я был неправ.

— Мне приходится каждый день выбирать между кровью и честью. Так-то, доктор.

Эккенер поднялся, положил на стол купюру, воткнул в нее кинжал и направился к выходу. Эскироль окликнул его:

— Постой! Когда мы теперь встретимся?

Эккенер притворился удивленным.

— Дав мае, во время посадки на «Гинденбург». Разве это не считается?

И он вышел. На улице его белоснежная грива и кашемировое пальто привлекали всеобщее внимание. Эскироль видел, как Эккенер взмахом руки останавливает поток автомобилей, чтобы пересечь улицу: ни дать ни взять переход Моисея через Красное море.

Эскироль выпил стакан воды и еще несколько минут сидел за столом в раздумьях.

Потом он спросил, откуда можно позвонить, и ему указали на лестницу, ведущую вниз. Десять минут спустя, после борьбы с телефонисткой, с помощью нескольких немецких слов, которые он знал, Эскиролю удалось наконец соединиться с Женевой.

Он попросил к телефону Венсана Вальпа.

— Господин Вальп? Это я, доктор Эскироль. Я в Берлине. Все будет готово к началу мая.

На другом конце провода молчали.

— Вы меня слышите? Мы вылетаем третьего мая из Франкфурта.

Эскироль услышал короткие гудки.

И так было всегда.

В каком бы обличье он ни был — Венсана Вальпа, Виктории или в любом другом — Виктор Волк никогда не говорил по телефону. Он выслушивал и клал трубку.

19

Телеграмма из трех слов

Москва, 20 апреля 1937 г.

На лестнице стоял голый по пояс мужчина. На нем были только брюки. Он смотрел на Мадемуазель, которая открыла ему дверь и, казалось, была очень удивлена.

— Иван Иванович дома? — спросил он.

— Нет. А кто вы?

— Когда он вернется?

Мадемуазель не ответила. Он настаивал:

— А его жена дома?

— С тех пор как товарища Уланова здесь нет, она работает на заводе в ночную смену.

Мадемуазель встревожилась, оказавшись среди ночи один на один с этим человеком. Он выглядел заспанным, его руки были безвольно опущены. Она открыла не раздумывая, как только услышала стук в дверь. Каждую минуту она ждала возвращения отца Кости, Зои и Андрея.

— Я ваш сосед со второго этажа, — сообщил мужчина. — Я знаю, что у вас в семье неприятности.

— Не беспокойтесь, спасибо.

И Мадемуазель потянула дверь на себя.

— Постойте! — сказал он и вставил ногу в проем.

— Прошу вас, — возразила Мадемуазель тихо, но твердо, — дети спят.

Она вытолкнула его ногу и захлопнула дверь.

— Откройте! — потребовал он.

— Приходите завтра. Я одна с детьми. Я не имею право никому открывать.