Читаем Принеси мне их сердца полностью

– Кости старые, – задумчиво протягивает Люсьен, не проявляя ни капли страха. – Им пять, может, шесть лет. И отметины здесь… – Он трогает руками ребра, где на костях видны зазубренные царапины. – Кто-то убил его, вонзив острый предмет прямо в сердце. Удар меча или алебарды.

Ради эксперимента он достает меч Варии и прикладывает к отметинам. К нашему удивлению, меч входит в них идеально. Люсьен убирает клинок и отступает ко мне. Я указываю на череп.

– Что это там? – На лобной кости вырезан отчетливый символ, явно неслучайно. Малахит прищуривает сверкающие багровым глаза.

– Это… Но это невозможно.

– Что это? – рявкает Люсьен.

– Так подземники помечают убитых валкераксов. Кто-то знал о наших традициях, или тут был подземник. – Вздохнув, он начинает судорожно осматривать трубу вокруг нас, отрывая мох от стенок. – Где-то здесь должны быть руны.

– Руны для чего? – спрашиваю я. Люсьен так близко, а Малахит взволнован, растерян. Моя рука поглаживает рукоять клинка. Я могу сделать это прямо сейчас – сделай это сейчас! – вырезать сердце принца и раствориться во тьме, прежде чем Фиона и Малахит успеют отреагировать. Держась западной стены, тихо и быстро пробраться к выходу, и плевать на стражников-келеонов. Нет – они меня отыщут. Слишком рискованно. Сначала нужно найти более удобный выход.

– Руны сдерживают валкеракса – как клетка. Только им это под силу, – объясняет Малахит, обнаруживая выцарапанные на металлической стене отметины. – Здесь! Вот: «Торванусин, именуемый Первым, охранял имущество Человека без Милосердия…» – Малахит убирает больше мха, его речь звучит быстро, возбужденно. – Руническая надпись обычно сначала неполная, она становится законченной, запечатлевая причину смерти валкераксов.

– Похоже на магию, – протягиваю я.

Малахит кивает.

– Старая ветрисианская магия – тысячелетней давности, когда люди и ведьмы еще работали вместе, чтобы сдерживать валкераксов. – Он указывает на последние несколько отметин. – Это его смерть: «Он был убит из милосердия Смеющейся Дочерью».

– Смеющаяся Дочь? – шепчу я. – Человек Без Милосердия? Что за странные имена?

– Валкераксы не такие, как мы, – утверждает Малахит. – Они стары, древнее всего в этом мире. Они способны видеть истинную сущность живых существ, и называют нас истинными именами. Это… трудно объяснить человеку из верхнего мира.

Люсьен рядом со мной замирает. Фиона смотрит на него пронзительным взглядом.

– Вы что-то знаете, ваше высочество? – Принц поджимает губы. Фиона подходит к нему со смертельной серьезностью, написанной на румяном лице. – Смеющаяся Дочь? Ты знаешь, кто это? Скажи мне.

– Тебя это не касается, – мягко говорит Люсьен.

– Конечно, это меня касается! Скажи мне! – рычит Фиона, и от звука ее голоса мы все трое делаем шаг назад. Ее ярость эхом разносится по трубе. – Это была Вария, не так ли? Это она сделала. Она знала об этой твари внизу и убила ее. Зачем, чтобы позлить моего дядю?

Лицо Люсьена остается каменным, Фиона рычит – в глазах у нее стоят слезы.

– Она мертва, Люсьен! Я видела ее останки. Ты их видел. Мы вместе ее хоронили. Она никогда не вернется. И факт того, что она убила это существо, ничего не изменит!

– Я в курсе, – коротко отвечает принц.

– Так оставь. Просто прекрати, – бесится Фиона, – смотреть с такой надеждой в глазах.

Малахит смотрит на меня поверх их плеч с выражением лица, напоминающим сожаление. Фиона резко отворачивается и поднимает свет выше, направляясь сквозь скелет валкеракса к противоположному концу трубы.

Малахит зовет ее.

– Постой! А как же ловушки?

Он бросается за ней вдогонку, и его голос стихает вдали, оставляя нас с Люсьеном позади.

Я не могу это сделать. Стражники-келеоны…

– Вария мне однажды сказала, – бормочет Люсьен, отвлекая меня от мыслей в голове, – что если бы она когда-нибудь встретила валкеракса, то хотела бы задать ему несколько вопросов. – Его черные как ночь глаза останавливаются на нескольких последних рунах. – Убит из милосердия, м? Возможно, такова была цена, которую он попросил за свои знания.

Моя рука крепче сжимает меч, и принц внезапно разражается смехом, в котором сквозит ужасная печаль. Я не вижу в темноте его лица, но слышу каждую каплю агонии, каждый день ожидания, сожалений, ненависти.

– Даже когда ее больше нет, я продолжаю находить ее следы.

Моя рука теряет хватку, парализованная болью в его словах. Его теплое тело так близко, и я осторожно кладу руку ему на плечо. Он дрожит.

– Каждая частичка, каждая тень ее присутствия вновь дарит мне надежду, – бормочет он. – И это самое худшее. Не то, что она мертва. А то, что она никак не хочет оставаться мертвой.