Читаем Приговор полностью

— Ну-у… — Словно обнаружив наконец предмет для спора, Коно выпятил грудь. — Это называется буржуазный субъективизм. Сознание определяется бытием. Это абсолютная истина. Ты ведь, насколько я понимаю, говоришь о восприятии смерти? Так и оно зависит от конкретных условий — дискриминации, репрессий, — символом которых является тюрьма и смертная казнь. Эти условия — базис, а восприятие — всего лишь надстройка. Мы должны сказать решительное «нет» этому восприятию, преодолеть его, суметь выработать в себе истинно революционное самосознание и социализировать смерть.

— Ну, если тебя устраивает такое толкование, — вздохнул Такэо, — тогда ладно.

Карасава давно уже делал им знаки рукой, но ни Коно, ни Такэо не обращали на него внимания. Не выдержав, он двинулся в их сторону. Андо тем временем отошёл к скамейке, на которой Тамэдзиро и Катакири играли в шахматы, и стал наблюдать за сражением.

Карасава был выше Нихэя и шире его в плечах, его мощный торс казался вырубленным из дерева. Длинные, торчащие какими-то странными пучками волосы падали на плечи, напоминая мокрую швабру. На глаза свисала чёлка, и невозможно было понять, что они выражают. Белое, с тонкими чертами лицо в целом производило отталкивающее впечатление. Такэо случалось разговаривать с ним из камеры по «голосовой почте», но он никогда не видел его вблизи. Только однажды, три года назад, ещё до того, как Карасаву, как особо опасного субъекта, удалили из нулевой зоны, они как-то встречались на очередном кинопросмотре.

— Это ты Кусумото? Хочу задать тебе пару вопросов, — обратился к нему Карасава.

— О чём? Тут у нас с Коно как раз развернулась острая дискуссия, в которой я потерпел поражение.

— Что такое загробный мир, вот о чём, — поспешно, как солдат, вдруг вспомнивший о своём долге, вставил Коно.

— Нет-нет, — Откинув, словно занавеску, волосы с лица, Карасава остановил Коно властным взглядом. — Это, конечно, тоже, но сейчас мне хотелось бы поговорить о Воскресении Христовом.

— Знаешь, Карасава-сан прочёл всю Библию. Потратил на это целых четыре дня — начал во вторник и закончил сегодня утром. А я прочёл «Капитал» за пять дней от корки до корки. До чего же приятно читать его не отрываясь…

— Неужели Библию можно прочесть всего за четыре дня? — удивился Такэо.

— Можно, — ответил Карасава мягким, мурлыкающим голосом, как говорят обычно полные женщины. — За семьдесят семь часов. Ну, если считать и апокрифы, то за восемьдесят.

— Так ты и апокрифы читал?

— Да, заодно уж.

— Никогда бы не подумал, что революционера может заинтересовать Библия. Мне только что Коно разъяснил, что после смерти от человека не остаётся ничего — таково, мол, кредо материалистов. Что ж, кредо как кредо, во всяком случае, достаточно определённое, я думал, ты тоже его придерживаешься.

— Не знаю, что там тебе наговорил Коно, но меня Библия интересует, до известной степени разумеется. Не зря ведь её писали так долго и столько людей причастно к её созданию. Кстати, сам-то ты веришь в Воскресение Христово? Прости за столь бесцеремонный вопрос.

— Да, верю, — без колебаний ответил Такэо.

— То есть ты веришь, что Иисус восстал из гроба и явился ученикам своим?

— Да, я верю, что всё было именно так.

— Но ведь современные исследователи Библии пришли к выводу, что «пустой гроб» и «явление Христа» — нельзя считать историческими фактами. А значит, в первобытном христианстве легенда о воскресении использовалась проповедниками всего лишь для пущей убедительности. Скорее всего, они использовали воскресение как аллегорию некой великой силы, позволяющей выходить за пределы собственного «я».

— Но ведь эта великая сила неотделима от личности Иисуса. Я не умею складно говорить, но у меня есть чёткое ощущение, будто Иисус и теперь живёт во мне и одновременно я сам — плоть от Его плоти. Это и есть воскресение.