Чего же ждать от нации, чья совесть живет за границей?

Да, ребята, мы стали злы и непочтительны. И всех, кто последние годы советует нам из Парижа и Лондона, как себя вести, с кем водиться… Всех благодарим за сочувствие.

…Страна ждет великого гражданина. ТВ по всем программам показывает квартиру, дачу, сторожевую собачку…

«Ваш шпиц – прелестный шпиц!»

Собираетесь проездом узнать страну?[80]

Надо было, как халиф Гарун аль-Рашид, переодеться русским (купцом, священником, а лучше – бомжом!). А главное – инкогнито!

Разве разрекламированный вояж будет тихим, частным, естественным знакомством с новой Россией?

К Вашему поезду прицепят вагоны журналистов. По крышам будут скакать фоторепортеры. На станциях – оркестры, хлеб-соль… И ежедневная надсада: или принять гостеприимство первого секретаря обкома (т. е. губернатора), или грубо поссориться. И в любом случае – не встреча с Родиной, а рандеву с номенклатурой.

И на всем пути через Сибирь – бумажные комбинаты: «Александр Исаевич, позвольте Вас издать!»

И вагон уже покрашен, подрессорен. И неизбежна ситуация хамской давки, потной толчеи:

– Александр Исаевич! Скажите…

И безумные телеграммы журналистов: «Срочно в номер! Купил огурец! Пил чай с двумя кусками сахару! Беседовал с машинистом паровоза!»

И давка эта – при его нетерпимости к фальши, да после долгого (хоть и относительного) затворничества, отвычки от толпы…

Отшельник, да. Но отшельничал не в скиту. Благости не жди.

Он – хороший. Мы – плохие.

Трудно будет.

P.S. Так и вышло. Ажиотаж быстро схлынул, телеканалам он оказался не нужен… В 1998-м отказался взять орден из рук Ельцина. В 2008-м взял из рук Путина. Печальный конец.

Простая система

25 ноября 1994, «МК»

Но скрытый гной вам выест все внутри.

Под прицельным огнем

В 1941-м Анатолий Папанов воевал в штрафном батальоне. Когда он в 1980-м рассказывал мне о войне, казалось, я всё понимаю. Папанов, вероятно, думал иначе.

Он сказал: «В нашем взводе после первого же боя из сорока пяти человек осталось четырнадцать».

Я кивал: понятно.

Спустя две недели после взрыва в «МК» я научился не вспоминать то, на что смотрел, ожидая «скорую», не в силах ничем помочь[81].

Первые дни – вспоминалось само… Картина внезапно возникала в мозгу, охватывал ужас. Теперь – заперто. Теперь – только по собственной воле.

Кавказские обстрелы забывались гораздо легче, несмотря на количество раненых и трупов.

Папанов тогда сказал: «Самое страшное – прицельный огонь. Мы, штрафники, считали себя в тылу, если пули немцев достигали нас на излете, застревали в шинели, не ранили».

Я спросил: а бомбежка? а пушки?

Папанов объяснил: «Бомбежка, артобстрел – не так страшно. Это – не по тебе, это – вообще. А прицельный огонь – это именно в тебя стреляют. Это – самое страшное».

Я кивал: понятно.

Дима Холодов попал под прицельный огонь. Теперь – понятно.

В 1988-м Егор Яковлев, главред «Московских новостей», ругал какую-то мою заметку, где говорилось, что «они презирают наше мнение». «Кто такие “они”?! – сердился Егор. – Зачем разделять?!»

Тогда у многих появилась надежда на взаимопонимание с властями. Иллюзорная. Несбыточная.

Всю прошлую жизнь мы прожили в СССР – в мире, четко разделенном на «мы» и «они». Не на «соц» и «кап», не по географии, не по национальности. Просто – «мы» и «они». И когда в разговоре с грузинским режиссером Робертом Стуруа или с таджикским актером Хашимом Гадоевым упоминались «они» – ничего никому не надо было объяснять.

Мы не знали, не хотели и не нуждались знать членов Политбюро. Снят? Назначен? Имя министра экономики? Да был ли такой?

Их не было. Их не было вообще. Их дурацкие лозунги про ум, честь и совесть, их дурацкие праздничные призывы крепить вечную дружбу, выполнять решения съезда… Помню, на Арбате меня поразил огромный призыв: «Рабочие и колхозники! Упорным трудом ответим на отеческую заботу партии!» Уж не говоря о том, что партии скорее пристало проявлять материнские, а не отеческие свойства, сама мысль, что на чью-то заботу надо отвечать упорным (очевидно, тяжелым) трудом… Все это существовало параллельно. Мы рассказывали про них анекдоты. Они дергали нас на овощную базу.

«Они» были не только наверху. Существовали другие «они» – гигантский отряд. Другие «они» обвешивали, обсчитывали, хамили в ЖЭКе. Пьяные мясники, утыканные золотом продавщицы, ненавидящие нас за то, что мы позволяем себе смотреть на весы и пытаемся считать в уме.

И те, и другие «они» были хозяевами страны. Настоящими физическими хозяевами. И хозяев этих мы откровенно презирали и часто ненавидели. Совершенно одинаково ненависть перехватывала горло, когда министр закрывал спектакль и когда хамила продавщица.

Чувства эти были абсолютно взаимны. И у них (у министра и продавщицы) было одинаковое презрение к нам, одинаковая ненависть.