Читаем Преступившие полностью

Барон укоризненно покачал головой и, не слушая сбивчивых пояснений наследника по поводу взятой для самозащиты семейной реликвии, вынул оружие из ножен. Тускло сверкнула в неярких лучах вечернего солнца серая сталь. Барон всмотрелся: перед ним был немецкий егерский нож.

– Прадед оставил, – объяснил смущенный Мик. – Бабушка рассказывала, что когда в 17-м коммуняки заварушку устроили, он подарил его деду… ну, ее брату. А потом…

Корф наконец вспомнил. Нож достался ему темной октябрьской ночью 15-го, после короткой вылазки в немецкие окопы. Германский унтер взмахнул ножом перед самым лицом барона, но ударить не успел, – Корф уложил врага из верного нагана. В 17-м полковник и не думал оставлять нож шестилетнему Вовке. Он просто забыл трофей, когда, спасаясь от красногвардейского налета, уходил черным ходом из квартиры.

– Ну, дядя Майкл! – канючил правнук. – Ну, облом прямо! Крутой облом! Почему вы все – с оружием, а я – нет?..

– Хорошо, – чуть подумав, заключил Корф. – Завтра отдам. Только, мон шер, носить его надо иначе. Ладно, потом покажу…

Рано утром барон съездил к заутрене на Ваганьково, а затем подошел к священнику и обратился к нему с весьма необычной просьбой. Поначалу старик даже испугался и хотел отказаться, но, еще раз поглядев на Корфа, неожиданно для самого себя согласился. Немецкий нож был по всем правилам освящен, и удовлетворенный полковник отправился в город, размышляя о многих вещах сразу: от необходимости уберечь неумеху-правнука от серьезных неприятностей до нерешенной пока проблемы «кухонной латыни».

В библиотеке не сиделось, и ноги привели Корфа в Дворянское Собрание. Он прошел в небольшой зал, который на этот раз был почти заполнен. Похоже, намечалось какое-то мероприятие. Барон не преминул поинтересоваться, и ему охотно сообщили, что Собрание намерено разобрать два животрепещущих вопроса: составление протеста против отделения Малороссии и деятельность малого предприятия «Мико-Рюс». Полковник лишь пожал плечами, еще раз обвел глазами зал и наконец заметил в дальнем углу знакомое лицо. Старик Говоруха сидел в заднем ряду, внимательно наблюдая за Корфом.

Похоже, повестка дня намечавшегося заседания не особенно интересовала Ростислава Вадимовича, поскольку он охотно откликнулся на приглашение Корфа погулять по прекрасным осенним улицам Столицы. Немного пройдясь, барон и Говоруха присели на лавочке в скверике, любуясь желтеющими кронами высоких кленов.

– Рад вас видеть, Михаил Модестович, рад… – приговаривал старик. – Признаться, подумывал даже вас искать. Вы же теперь, можно сказать, знаменитость…

– А-а! – понял Корф. – Да-с, побывал в «чека»… Довелось…

– Н-да, именно в «чека», – поспешно согласился Говоруха. – Видел, видел, как Миша Плотников выступал… А я, знаете, Михаил Модестович, грешным делом вам не поверил. Походил, поспрашивал, даже в это самое «чека» запрос послал…

– Это вы о чем? – насторожился полковник.

– Как бы это сказать, чтоб не обидно было… В общем, не было у Владимира Михайловича Корфа сыновей. У него вообще семьи не было. Так что я не ошибся. Никаких Корфов в Канаде нет – по крайней мере, потомков Модеста Корфа.

– Да… – печально подтвердил барон. – Не было у Вовки детей, Славик. Он и был последним Корфом…

– Не последним! – старик перешел на шепот. – Я, конечно, стар, Михаил Модестович, да и Совдепия ума не прибавила… Да только тебя, Миша, я и на том свете узнаю! Вначале, признаться, чуть не спятил. Отвык от такого в эпоху, так сказать, диалектического материализма… А потом понял: нет, не спятил! И ты, Миша, не самозванец! Именно ты меня за уши таскал…

– Был грех! – хмыкнул барон, которому совершенно расхотелось играть в собственного правнука. – А нечего было наушничать, Славик!

– Но ты же погиб, Миша… – еле слышно выговорил старик. – После войны Ксения искала тебя, ездила в Харьков, потом в Таганрог. Ей сказали, что ты погиб еще в 19-м. Ты был курьером, возил какие-то секретные депеши, и однажды не вернулся… Володя так гордился тобой! У него всегда висела твоя фотография. И в 20-х, и даже потом, когда началась эта мясорубка…

– Не надо… – слышать о сыне, которого он запомнил шестилетним, Корф был не в силах.

– Я не знаю, почему ты здесь, Миша, – вздохнул Ростислав Вадимович. – Кто прислал тебя… и за кем.

– Брось, Славик! – нашел в себе силы усмехнуться барон. – В наш век, как это вы называете… научно-технического прогресса… принимать меня за тень отца Гамлета! Это забавно…

– А хотя бы и так… Я очень рад тебя видеть, Миша.

Давние знакомые, постепенно оставив патетический тон, разговорились о делах давних и не очень. Говоруха все больше жаловался на маленькую пенсию, грубость нынешней молодежи и соседей по коммуналке. Корф не стал спорить об этих абстрактных для него материях и, дабы не смущать старика невероятными событиями, приключившимися с ним самим, походя посетовал на казус с латинской рукописью. Барон был почти уверен, что после семи десятилетий комиссародержавия найти в Столице латиниста не представляется возможным.