Читаем Прелестные картинки полностью

Вид у нее отсутствующий, она рассеянно отвечает госпоже Тирион, между тем как остальные четверо усаживаются за бридж; Лоранс открывает «Экспресс» – информация, разложенная на тоненькие рубрики, глотается, как чашка молока: без сучка без задоринки, ничто не задевает, не царапает. Ее клонит ко сну, она поспешно встает, когда Тирион отходит от карточного стола, заявляя:

– У меня завтра трудный день. Мы вынуждены уехать.

– Я пойду наверх лягу, – говорит она.

– Здесь, должно быть, чудесно спится, – говорит госпожа Тирион. – И наверное, нет нужды в снотворных. В Париже без них не обойдешься.

– А я покончила со снотворными с тех пор, как купила гармонизатор[18], – говорит Жизель Дюфрен.

– Я пробовал одну из убаюкивающих пластинок, но она меня ничуть не убаюкала, – весело говорит Жан-Шарль.

– Мне рассказывали об удивительном аппарате, – говорит Тирион, – включаешь его в электросеть, он дает световые сигналы, монотонные и завораживающие, они вас усыпляют, а он выключается сам по себе. Непременно закажу такой.

– Сегодня вечером мне ничего не надо, – говорит Лоранс.

Эти комнаты в самом деле прелестны: стены затянуты набивным полотном, деревенские кровати под лоскутными покрывалами, на умывальнике – фаянсовый таз и кувшин. В стене почти незаметная дверь, ведущая в ванную комнату. Лоранс высовывается в окно и вдыхает холодный запах земли. Через минуту Жан-Шарль будет здесь: она хочет думать только о нем, о его профиле в пляшущих отблесках огня. И внезапно он уже в спальне, обнимает ее, нежность обжигающей лавой струится по жилам Лоранс, и, когда губы их сливаются, у нее от желания подкашиваются ноги.

– Ну вот! Бедная девочка! Ты не очень перепугалась?

– Нет, – говорит Лоранс. – Я была так счастлива, что не раздавила велосипедиста.

Она откидывает голову на спинку удобного кожаного кресла. Сейчас она уже не так счастлива, неведомо почему.

– Хочешь чаю?

– Не беспокойся.

– Это займет не больше пяти минут.

Бадминтон, телевизор; когда мы выбрались, уже стемнело; я ехала небыстро. Ощущала присутствие Жан-Шарля рядом со мной, вспоминала нашу ночь, не отрывая при этом взгляда от дороги. Внезапно с тропинки направо от меня в свет фар выскочил рыжий велосипедист. Я резко повернула руль, машина покачнулась и опрокинулась в кювет.

– Ты как?

– В порядке, – сказал Жан-Шарль. – А ты?

– В порядке.

Я выключила двигатель. Дверца отворилась.

– Вы ранены?

– Нет.

Группа велосипедистов – юноши, девушки – окружила машину, лежавшую неподвижно вверх колесами, которые продолжали крутиться; я крикнула рыжему: «Дурак!» – но какое облегчение! Думала, что проехала по его телу. Я бросилась в объятия Жан-Шарля: «Дорогой, нам здорово повезло. Ни царапины!»

Он не улыбался.

– Машина разбита.

– Да, но лучше она, чем ты или я.

Около нас остановились другие машины; один из мальчиков объяснял:

– Этот идиот ехал не глядя, бросился под колеса, а эта милая дама свернула влево.

Рыжий бормотал извинения, остальные благодарили меня.

– Он за вас молиться должен!

На краю мокрой дороги рядом с разломанной машиной я ощутила, что во мне вспенивается радость, как шампанское. Я любила этого кретина-велосипедиста за то, что не убила его, и его товарищей, улыбавшихся мне, и незнакомых людей, которые предлагали довезти нас до Парижа. Внезапно у меня закружилась голова, и я потеряла сознание.

Она очнулась на заднем сиденье «ДС»[19]. Обратный путь Лоранс помнила плохо: шок был все же сильный. Жан-Шарль говорил, что придется покупать новую машину, что за разбитую больше двухсот тысяч франков не выручишь; он был недоволен, понятно; труднее было принять то, что он, казалось, сердился. Не моя же это вина, я скорее горжусь тем, как мягко положила нас в кювет; но, в конце концов, все мужья убеждены, что водят лучше, чем их жены. Да, теперь я припоминаю, как вечером, когда я, перед тем как лечь, сказала: «Никто бы не выкрутился в таком положении, не раздолбав машину», он ответил: «Не думаю, что это было так уж изобретательно: наша страховка компенсирует только ущерб, нанесенный третьему лицу».

– Что ж, по-твоему, лучше было убить этого парня?

– Ты его не убила бы: сломала бы ногу…

– Прекрасно могла убить.

– Ну и поделом. Все свидетели стали бы на твою сторону.

Он так не думал, сказал просто, чтобы мне насолить, поскольку убежден, что я могла отделаться меньшими расходами. А это неправда.

– Вот чай, особая смесь, – говорит отец, ставя поднос на стол, заваленный журналами. – Знаешь, о чем я думаю? Интересно, если бы девочки были в машине, сохранился бы у тебя тот же рефлекс?

– Не знаю, – говорит Лоранс.

Она колеблется. Жан-Шарль – это как бы мое другое «я», думает она. Мы солидарны. Я действовала, точно была одна. Но подвергнуть риску моих девочек, чтобы спасти незнакомца, – нелепость! А Жан-Шарль? Он занимал место смертника в машине. В конце концов, ему есть из-за чего сердиться.

Отец возобновляет разговор:

– Вчера, когда девочки были со мной, я бы скорее смел с лица земли детский приют, чем пошел на малейший риск.

– А уж до чего они были довольны! – говорит Лоранс. – Ты задал им королевский пир.