Читаем Прелестные картинки полностью

– Как! Машина может заниматься живописью? – восклицает госпожа Тирион.

– Абстрактной – почему бы и нет? – говорит Тирион ироническим тоном.

– Известно ли вам, что есть машины, создающие музыку под Моцарта и Баха? – говорит Дюфрен. – Да-да, один недостаток – она безупречна, тогда как музыкантов из плоти и крови всегда можно в чем-нибудь упрекнуть.

А ведь я читала об этом недавно в каком-то еженедельнике. С тех пор как она проглядывает газеты, Лоранс замечает, что люди нередко пересказывают в разговорах статьи. Почему бы нет? Нужно же где-то черпать информацию.

– Скоро машины вытеснят архитектурные мастерские, и мы окажемся на мели, – говорит Жан-Шарль.

– Вполне вероятно, – говорит Жильбер. – Мы вступаем в новую эру, когда человек станет бесполезен.

– Только не мы! – говорит Тирион. – Адвокаты будут всегда нужны, потому что машина никогда не овладеет красноречием.

– Но возможно, люди утратят чувствительность к красноречию, – говорит Жан-Шарль.

– Скажете тоже! Человек – говорящее животное, слово всегда будет его пленять. Машины не изменят природы человека.

– Как раз изменят!

Жан-Шарль и Дюфрен единодушны (они читают одно и то же): представление о человеке подлежит пересмотру, оно будет отброшено без всякого сомнения, это порождение XIX века, устаревшее в наши дни. Во всех областях – в литературе, музыке, живописи, архитектуре – искусство отвергает гуманизм предшествующих поколений. Жильбер молчит со снисходительным видом, остальные перебивают друг друга. Признайте, что есть книги, которые сейчас уже невозможно читать, фильмы, которые невозможно смотреть, музыка, которую невозможно слушать, но шедевры остаются шедеврами, когда бы ни были созданы. А что такое шедевр? Надо отказаться от субъективных критериев, это невозможно, простите, к этому стремится вся новая критика, хотел бы я знать, каких критериев придерживаются жюри Гонкуров и Ренодо, премии в этом году еще хуже прошлогодних, ах, вы знаете, это все издательские махинации, мне из надежного источника известно, что некоторые члены жюри подкуплены, какой срам, а с художниками – еще скандальней: из любого мазилы с помощью рекламы можно сделать гения, если все его считают гением, значит он гений, это парадокс, нет, других критериев, объективных критериев не существует…

– Ну уж нет! То, что прекрасно, – прекрасно! – говорит госпожа Тирион с таким пафосом, что на мгновение все замолкают. Потом все начинается сначала…

Как обычно, Лоранс путается в собственных мыслях; она почти всегда не согласна с тем, кто говорит, но поскольку они все расходятся между собой, то, противореча всем, она противоречит самой себе. Хотя госпожа Тирион патентованная идиотка, мне хочется сказать, как она: что прекрасно – то прекрасно; что правда – то правда. Но чего стоит это мнение? От кого оно у меня? От папы, из лицейских уроков, от мадемуазель Уше? В восемнадцать лет у меня были убеждения. Что-то от них осталось, немного, скорее тоска по ним. Лоранс никогда не уверена в своих суждениях, слишком они зависят от настроения, от обстоятельств. Выходя из кино, я с трудом могу сказать, понравился мне фильм или нет.

– Можно вас отвлечь на две минуты?

Лоранс холодно смотрит на Жильбера:

– У меня нет ни малейшего желания с вами говорить.

– Я настаиваю.

Лоранс проходит за ним в соседнюю комнату, ей любопытно и тревожно. Они садятся; она ждет.

– Я хотел вас предупредить, что собираюсь все выложить Доминике. О поездке, разумеется, не может быть и речи. К тому же Патриция готова все понять, отнестись ко всему по-человечески, но она устала ждать. Мы хотим пожениться в конце мая.

Решение Жильбера неколебимо. Единственное средство – убить его. Доминика страдала бы куда меньше. Лоранс шепчет:

– Зачем вы приехали? Вы внушаете ей ложные надежды.

– Я приехал, потому что по многим причинам не желаю иметь в Доминике врага, а она поставила на кон нашу дружбу. Если благодаря некоторым уступкам мне удастся смягчить разрыв, это будет гораздо лучше, прежде всего для нее. Вы не согласны?

– Вы не сможете.

– Да, я тоже так думаю, – говорит он совсем иным голосом. – Я приехал также для того, чтобы понять, как она настроена. Она упорно считает, что у меня преходящее увлечение. Я должен открыть ей глаза.

– Не сейчас!

– Сегодня вечером я возвращаюсь в Париж… – Лицо Жильбера озаряется. – Послушайте, мне пришло в голову, не лучше ли будет в интересах Доминики, чтоб вы ее подготовили?

– А, вот она подлинная причина вашего присутствия: вы хотели бы переложить на меня эту приятную обязанность.

– Признаюсь, я испытываю ужас перед сценами.

– Вам не хватает фантазии, сцены – это далеко не самое худшее. – Лоранс задумывается. – Сделайте одну вещь: откажитесь от поездки, ничего не говоря о Патриции. Доминика так разозлится, что порвет с вами сама.

Жильбер говорит резко:

– Вы отлично знаете, что нет.

Он прав. Лоранс на мгновение захотелось поверить словам Доминики: «Я поставлю вопрос ребром», но она покричит, обрушится на него с упреками, а потом будет снова ждать, требовать, надеяться.

– То, что вы намерены сделать, жестоко.