Читаем Предел бесконечности полностью

— Вы обознались, юноша. Мой инструмент, это счеты, — он усмехнулся собственной шутке. — И все «гаммы» раскладываются по дебету и кредиту. Я бухгалтер.

— Да, но скрипка, — растерялся Борис. — Скрипач на вашем балконе! Вивальди, Моцарт, Бах!

Он осекся, уловив мелькнувшую в глазах собеседника непонятную искру.

— О, вы ошибаетесь. Признаюсь вам честно: в музыке я ничего не понимаю. Однако пожалуй, я что-то слышал вчера. Возможно, скрипка. Этажом выше, должно быть.

Он переложил из руки в руку портфель. При этом движении взгляду Бориса открылась левая ладонь «музыканта». Костлявая, с ужасно сухой желтоватой кожей и толстыми узлами суставов, с морщинистыми пальцами, эта рука никак не могла принадлежать скрипачу. Таким пальцам не дано прижимать струну, любая скрипка отчаянно взмолилась бы о пощаде, возьми бухгалтер ее в руки.

— Яков Ильич, — бухгалтер церемонно приподнял шляпу. — Приятно было познакомиться.

— Борис, — молодой человек, не имея шляпы, автоматически протянул соседу руку. — Взаимно.

Рукопожатие Якова Ильича было слабым, стариковским. Борис решил про себя, что тот не совсем здоров. Это подтверждали и желтоватый цвет кожи, и тяжелые мешки под глазами на узком худом лице, и сами глаза, будто затянутые тусклой пленкой.

Яков Ильич не спеша прошествовал к пятому подъезду. Борис еще несколько секунд смотрел ему вслед, затем вздохнул и побрел домой. Но не отошел и десятка шагов, как из-за приоткрытой двери, за которой скрылся бухгалтер, раздалась бабья брань. «Управдомша Катенька», — без труда определил молодой человек, ибо «Катеньку» — здоровенную крикливую женщину, знал весь квартал. Сквозь Катенькины громогласные аккорды слышались отрывистые реплики, принадлежавшие недавнему собеседнику Бориса. Молодой человек не стал ни вслушиваться, ни вникать в смысл перепалки. Ему еще предстояло обдумать и обсудить с братом полученные только что неоспоримые факты.

Павел воспринял рассказ Бориса на удивление бесстрастно.

— Вернее всего он не осознает собственных действий, — сказал мальчик, когда брат закончил.

— Как лунатик, что ли? — фыркнул Борис. — Ляпнешь тоже! Просто я обознался, вот и все.

— А это мы скоро узнаем, — обронил Павел и, толкнув колеса каталки, отъехал от стола к окну.

— Узнаем что? — недоверчиво переспросил старший брат.

— Мне кажется, сегодня произойдет какая-то неприятность. Ведь Яков Ильич поругался с Катенькой. Кстати, я выяснил, что капитан жил в той же коммуналке, что и наш странный скрипач. Мама вспомнила. В прошлом году она приносила капитану пригласительный на концерт для ветеранов и по ошибке постучала в комнату с балконом.

Пророчества брата Борис не воспринял всерьез и с чистой совестью углубился в учебу. Из гостиной тем временем лились мягкие звуки Бетховенской сюиты. Голос скрипки подкрался к приоткрытой двери комнаты и притаился на пороге. Теплое прикосновение нот молодой человек едва ли не физически ощутил на своей руке. Вздрогнув, он оторвался от учебников, и на миг перед глазами его мелькнуло то, что воспринял слух: Павел стоял рядом у стола, стоял на своих ногах и с улыбкой опускал руку брату на плечо.

— Пашка!

Он тут же пожалел о несдержанном возгласе, потому что скрипка смолкла. «Это была его мечта, — догадался Борис. — Мечта звучала, и я ее почти увидел!» Он стремительно шагнул за порог, торопясь поведать мальчику о его потрясающем успехе, и тут услышал чужую скрипку.

Без лишних вопросов, Борис выкатил инвалидную коляску на балкон.

Музыкант в черном халате невозмутимо стоял на прежнем месте. Скрипка, небрежно вскинутая к щеке, казалось, дрожала в его руках. Отрывистые ноты метались по октаве, отчего мелодия походила на воздушные ямы в грозовом небе. Аккорды гневно расплескивали отдельные звуки, будто скрипка брызгала слюной в приступе ярости.

— Соната Баха… — проговорил Павел, чьи нервы и чувства были сжаты в тугой комок. — Никогда не слышал ничего подобного…

Шокирующее аллегро терзало слушателей более двух минут. Братья не произносили ни слова. Даже воздух остолбенел от такого обилия злости и обиды, выплеснутого несчастным инструментом. Затем зазвучало адажио. Порыв ярости отступил перед тяжелой волной холодного презрения. Бессильно презирая, Музыкант проклинал то, что ненавидел. Взлеты и падения смычка рассекали воздух новыми гнетущими звуками, а губы Павла шевелились, повторяя одно слово: «Остановись… остановись… остановись…»

— Не слушай его, — сорвался Борис и потащил кресло обратно в гостиную.

— Нет! — Павел схватился руками за перила. — Разве ты не слышишь, он мстит. За ничтожную обиду — вселенской местью!

— Это всего лишь музыка! Он закончит играть, и все. Ничего не произойдет!

— «Всего лишь музыка»? — передразнил мальчик. — Это МУЗЫКА! И Музыкант — гений. Его звуки вырастают в реальную боль, его проклятья губят, его зло раскрывает крылья над всеми людьми. И это реальность! Реальность!