Читаем Правила боя полностью

В начале девяностых Лю Вэй перебрался в Москву и сразу снял целый этаж общежития завода «Мосарматура», который обустроил по своему скромному вкусу, в стиле учреждений Председателя Мао – скромные канцелярские столы и стулья, подчас колченогие, ситцевые занавески в цветочек, потертые ковровые дорожки на полах.

Несколько молодых китаянок в синих, похожих на униформу, халатах были секретарями, уборщицами и поварихами, потому что господин Лю Вэй питался, не отходя от рабочего места, чаще всего китайской лапшой из пакетиков.

Постепенно получилось так, что в общежитии русских рабочих уже не осталось, повсюду жили только китайцы. Не исключено, что китайский контингент постоянно менялся, но отличить по фотографии в паспорте одного китайца от другого российскому милиционеру было решительно не по силам, особенно когда в паспорт бывала вложена зеленая, как незрелый мандарин, бумажка с изображением какого-нибудь видного американского политического деятеля.

Портреты президентов Гранта и Бенджамина Франклина оказывали магическое действие на сотрудников московской милиции, надолго отбивая у них память о том, где находится заводское общежитие.

Здание было отремонтировано силами самих постояльцев, только для помещений второго этажа и подвала были приглашены турецкие мастера, превратившие подвал в подобие бомбоубежища с массивными бронированными дверями, ключи от которых были только у господина Лю и его заместителя Гунь Юя.

Второй этаж оборудовали по европейскому стандарту, с ваннами-джакузи, квартирной сауной и роскошными кроватями в номерах. Запах духов и благовоний смешивался с тонким, едва ощутимым, ароматом опия. Два коренастых уроженца провинции Гуандун стерегли покой молодых красавиц второго этажа и уважаемых гостей, посещавших китаянок по вечерам.

По-русски гуандунцы не понимали и нисколько этим не тяготились. Редким незваным гостям они говорили «пу-туэй» – «нет» и вставали, перекрывая собой вход.

Желающих спорить с ними не находилось.

Гунь Юй, в отличие от «Мандарина», был ставленником «Триад», приехал в Москву по их поручению и, рано или поздно, должен был занять место господина Лю.

Теперь этот день наступил, поезд с живым товаром и грузом наркотиков уже катился по российской земле, и только чудо могло остановить его бег по стальным рельсам, которые вели Гунь Юя на вершины власти.

* * *

Но поезд все же остановился на перегоне между двумя полустанками, не имевшими даже названия, а только номера километров на ржавых сетках перронного ограждения.

Перед ним на путях стоял военный грузовик, в каких обычно перевозят солдат. Навстречу приближавшемуся составу по всем правилам был послан человек в пятнистой форме с двумя красными флажками. Машинист аккуратно остановил состав и выглянул из окошка. Подобные остановки случались нередко, то зек из колонии убежит, то солдаты всем караулом снимутся с поста и отправятся на поиски лучшей, нежели солдатская, доли.

Действительно, подошел офицер, показал какую-то бумагу с печатями и вместе с вооруженными пятнистыми людьми отправился по вагонам.

Бригадир поезда, пожилой китаец, который вез в своем купе пятьдесят килограммов опия, успокоился, военные багаж не проверяли, да и документов у пассажиров не смотрели, просто медленно прошли состав из конца в конец, внимательно всматриваясь в одинаковые для русского глаза китайские лица.

Похоже, они искали какого-то конкретного человека и очень торопились, потому что офицер время от времени посматривал на часы. Бригадир выпустил военных из тамбура последнего вагона, офицер на прощание махнул рукой, грузовик освободил путь, и поезд, медленно набирая скорость, покатил в сторону Читы.

* * *

Гунь Юй сидел за столом и рассматривал оставшиеся от «Мандарина» документы.

К его удивлению, бумаги были написаны по-китайски.

Господин Гунь, как его теперь именовали остальные китайцы, родился в Гонконге, учился в Гарварде, в совершенстве владел английским и русским, также говорил на нескольких диалектах китайского, но китайскую письменность – иероглифы знал плохо.

Он планировал свою жизнь так, что потребности в понимании иероглифов не должно было возникать.

И вот теперь он сидел перед исписанными листами бумаги и ничего не понимал.

Кто знает, может быть, скрытая в иероглифах информация была жизненно важной и ему немедленно следовало принять какое-то решение, а может быть, это любовная переписка Лю Вэя с какой-нибудь пекинской лицеисткой.

Нужно было срочно искать доверенного человека, который смог бы не только перевести эти каракули, но и сохранить все в тайне. И перевод, и позорную неграмотность нового главы китайской мафии в Москве.

Но больше всего Гунь Юя интересовал приближавшийся к Чите поезд.

До звонка из Читы оставалось два с половиной часа.

* * *

Офицер, досматривавший поезд с китайскими нелегалами, не случайно смотрел на часы – саперы просили на установку трех мин, в начале, середине и хвосте поезда, пятнадцать минут. Он пробыл в вагонах двадцать две, и этого ребятам хватило с лихвой.