Читаем Правда о деле Савольты полностью

— Фактически да. Я заставил ее уйти от тех двух проходимцев, с которыми она выступала в кабаре, и поселил в маленьком отеле. Но она хотела жить здесь. Не знаю, как ей удалось узнать мой адрес, но только однажды она явилась ко мне в самый неподходящий момент, когда у меня были гости. И скомпрометировала меня. Представляешь, какой скандал! Она провела здесь весь день… Да что говорить?.. Все дни. Вот тут, в том самом кресле, где сейчас сидишь ты, она курила, спала, читала иллюстрированные журналы и ела… беспрерывно ела… А потом вдруг, хотя я уже не мог без нее обходиться, ушла, сказав, что ей необходимо тренироваться. И не возвращалась день, другой, третий, четвертый. Я боялся, что она никогда больше не вернется ко мне, и вместе с тем хотел этого. Я очень страдал. И вот на прошлой неделе я, наконец, решился и прогнал ее навсегда.

— А теперь жалеете об этом?

— Нет. Но мне очень тоскливо и одиноко без нее. Поэтому ты застал меня сегодня дома. Мне не хотелось никуда идти, никого видеть в такую ночь.

— Тогда мне лучше уйти.

— Нет, нет, пожалуйста, останься. Ты — другое дело. Я рад тебе. Ты для меня в какой-то мере частица ее мира. Ты и она связаны в моей памяти. Ты вел с ней переговоры от моего имени, был нашим посредником. Помнишь, однажды вечером ты отнес ей не один конверт, а два? Во втором я писал, что хочу видеть ее и буду ждать в назначенном месте в определенный час.

— Да, действительно, однажды я отнес ей два письма вместо одного и очень удивился второму.

Леппринсе молчал, устремив взгляд на густое облачко дыма, которое поднималось от сигареты в теплом воздухе гостиной.

— Давай вместе поужинаем у меня, хорошо? Мне так нужен друг, — попросил он едва слышно.

Д. Не кажется ли вам странным, что человек, который расследует причину смерти своего друга, принимает приглашение подозреваемого в убийстве?

М. В жизни не всегда все легко объяснимо.

Д. И тем не менее попытайтесь объяснить.

М. К Пахарито де Сото я питал чувство дружбы, а Леппринсе внушал мне… как бы это лучше выразиться…

Д. Восхищение?

М. Не знаю… не знаю.

Д. Может быть, зависть?

М. Скорее всего, он очаровал меня.

Д. Своим богатством?

М. Не только.

Д. Общественным положением?

М. И общественным положением тоже…

Д. Элегантностью? Манерами?

М. Всем вместе взятым: и образованностью, и вкусами, и умением говорить, рассуждать.

Д. Однако в своих предыдущих показаниях вы обрисовали его человеком ветреным, честолюбивым, жестоким по отношению к тем, кто становится у него на пути, и в высшей степени эгоистичным.

М. Так я думал вначале.

Д. Когда же вы изменили свое мнение?

М. В ту ночь, во время нашей долгой беседы.

Д. О чем же вы говорили?

М. О многом.

Д. Попытайтесь вспомнить и охарактеризовать вашу беседу.

Разве он выслушал меня до конца, разве не остался равнодушен к моим словам? Я понимал, слишком хорошо понимал, что ради собственного достоинства мне следовало презирать всех, кто прямо или косвенно был причастен к смерти Пахарито де Сото. Но я поступился своим достоинством. Когда живешь в большом враждебном тебе городе; когда у тебя нет денег, чтобы расположить к себе людей; когда ты беден и испытываешь постоянное чувство страха и сомнения, пресыщен бесконечными беседами с самим собой; когда ты проглатываешь обед и ужин за пять минут в полном молчании, скатывая шарики из хлебного мякиша, и покидаешь ресторан, едва проглотив последний кусок; когда ты с нетерпением ждешь, чтобы поскорее миновал воскресный день и начались трудные будни, чтобы снова увидеть знакомые лица сослуживцев и иметь возможность перекинуться с ними ничего не значащими фразами — тогда ты способен продаться за тарелку чечевичной похлебки, приправленной получасовой беседой. Каталонцы жили обособленным кланом. А Барселона представляла собой замкнутый круг, в котором Леппринсе и я, оба молодые, были инородными телами, правда, в разной степени. Покровительство этого умного, богатого человека, занимавшего привилегированное положение в обществе, придавало мне уверенность. Между нами не было панибратства. Должны были пройти годы, прежде чем я перешел с ним на «ты», но и то лишь по его настоянию и потому, что, как вы увидите впоследствии, этому немало способствовали сложившиеся обстоятельства. Наши беседы никогда не сводились к жарким спорам, как это случалось у нас с Пахарито де Сото, тем жарким спорам, которые теперь обретают в моих воспоминаниях особую значимость и становятся печальным символом моей жизни в Барселоне. Беседы с Леппринсе протекали размеренно, задушевно, мирно, без споров. Леппринсе слушал меня и понимал, и я ценил в нем это качество превыше всего. Не каждому дано умение слушать и понимать своего собеседника. Серрамадрилес, например, вполне мог бы стать моим задушевным другом, не будь он таким примитивным и пустым. Как-то раз, когда у нас зашел разговор о рабочих, он заявил мне:

— Рабочие способны только бастовать да взрывать петарды и при этом еще хотят, чтобы им сочувствовали!