Читаем Позор семьи полностью

— Вот именно, мадам Адоль, вот именно! Я себя спрашиваю, желательна ли такая супруга для инспектора, перед которым открывается прекрасное будущее?

— Элуа, вы меня знаете. Я, конечно, обеспокоена, ведь если вы не разрешите сыну жениться на моей дочери, она наложит на себя руки. А если она убьет себя, то я клянусь Святой Богородицей, отправлюсь на улицу Лонг-дез-Капюсин и устрою там резню! А ты, Дьедонне, позволяешь оскорблять твою дочь, даже не пытаясь ее защитить!

— Я отправляюсь на рыбалку.

— Он идет на рыбалку! Вы слышите? Меня смешивают с грязью, топчут ногами Пимпренетту, а он идет на рыбалку! Господи, вы что, хотите, чтобы я осталась вдовой?

Этот вопрос, кажется, совершенно не смутил Адоля, вся его реакция состояла лишь в том, что он стал убеждать Масли отправиться с ним в порт.

Они вместе вышли, и по дороге, уже почти дойдя до его моторной лодки, Дьедонне ограничился лишь замечанием:

— Эта Перрина, когда надо быть храброй, она храбрая, но иногда слишком невыносима… слишком!

А потом они рыбачили.

Время от времени Элуа украдкой посматривал на Дьедонне, подмечая, как тот морщит лицо и подергивается. Несомненно, Адоль страдал, и Маспи Великий не хотел видеть его страдания.

— Дьедонне, давай перекусим?

— Как хочешь…

— Конечно, перекусим!

Элуа открыл сумку, которую принес его друг, разложил провизию на скамейке в лодке и предложил колбасу хозяину. Тот покачал головой:

— Я не голоден… только пить хочу.

— Ты в самом деле болен, Дьедонне?

— Эта рука…

— Тебе необходимо пойти к врачу.

Пока Адоль пил, Элуа спокойно закусывал, как человек, для которого прием пищи — это предлог для торжественного ритуала, который он никогда не нарушал.

— Дьедонне, тебе, наверно, любопытно, почему я пришел к тебе утром?

— Почему?

— Чтобы поговорить с тобой.

— Ну?

— Вчера вечером Селестина наговорила мне много странного…

И Маспи Великий подробно изложил точку зрения своей жены по поводу ошибки их совместной жизни и заключил в конце:

— Селестина не такая уж умная, но у нее есть здравый смысл… Ты думаешь, она права, Дьедонне? И мы были обречены с самого начала? Эй, Дьедонне, я с тобой разговариваю!

Дьедонне пришлось сделать над собой усилие, чтобы вновь вернуться к реальности.

— Я… ты меня извини… я… я…

Элуа сразу забеспокоился.

— Дьедонне, что с тобой? Ты, кажется, теряешь сознание?

— Я… я думаю, что… что… нет…

Элуа успел лишь подняться и перешагнуть через скамейку, которая их разделяла, чтобы подхватить Адоля, который повалился вперед.

— Боже мой!.. Да не может быть, чтобы ты так страдал от ревматизма!

Он похлопал по щеке своего товарища.

— Эй! Адоль! Приди в себя! Нужно возвращаться, и тебе необходимо лечь в постель… Я пойду поищу врача… и если тебе совсем плохо, он тебе сделает укол…

Тут он заметил капельку крови, которая скатилась на отворот рукава и тыльную сторону ладони Дьедонне, оставляя за собой темно-красный кровавый след. Маспи оторопело замер, потом, переворачивая потерявшего сознание, он принялся стаскивать с него пиджак. Резким движением он оторвал рукав рубашки и остановился пораженный перед пропитанной кровью повязкой, которая оказалась у него перед глазами.

— Странный ревматизм…

Он снял повязку и тут же почувствовал приступ тошноты. Запах, который исходил от раны, не оставлял никаких сомнений: там началась гангрена… За свою жизнь Элуа достаточно нагляделся на ребят, задетых пулями, чтобы узнать рану от огнестрельного оружия… У Адоля в руке была пуля. Маспи повернулся и вновь уселся на свою скамейку. Все еще разглядывая рапу, он мало-помалу начал прозревать. Дьедонне… несчастный Дьедонне, на которого никто не обращал внимания… Дьедонне, которого жалели… Дьедонне, который у себя дома позволял верховодить Перрине… Целый мир, на который Элуа всегда полагался, вдруг рухнул. Ему казалось, что вместе с повязкой, которую он сорвал со своего друга, он откинул занавес, который так долго скрывал от него действительность. Селестина была права… а вместе с ней и Бруно… Фелиси… Элуа не знал, чего он хотел больше от Дьедонне: заставить его подтвердить, что его жизнь не удалась, или признать, что его лучший друг — гнусная сволочь.

Под палящим полуденным солнцем Адоль пришел в себя и сразу же понял, что произошло. Инстинктивно он прикрыл рану рукой, как будто пряча ее.

— Не стоит, Дьедонне…

Тяжело дыша и охая, мужу Перрины удалось подняться. Он не осмеливался посмотреть на Маспи.

— Забавный ревматизм, а?

— Просто… просто несчастный случай…

— Ого! Я сильно сомневаюсь, что ты сам пустил себе пулю в руку, чтобы развлечься! Кто это тебе сделал, Дьедонне?

— Я не знаю…

— А! Да нет, ты знаешь!.. Ты хочешь, чтобы я назвал тебе его имя? Бруно Маспи… это он выстрелил в твою лапу, дрянь ты эдакая, в тот день, когда ты попытался его убить! Убить моего сына, сволочь!

Сломленный, Адоль опустился на свою скамейку.

— Я был вынужден…

— Потому что ты убил Дораду?

— Да.

— Ты боялся, что она заговорит?

— Да.

— И по той же причине ты убрал Пишеранда?

— Да.

— Я отказываюсь в это поверить… Ты — убийца…

— Это не моя вина… Я был вынужден.

— Рассказывай!