Читаем Позор семьи полностью

— По-моему, если ты хочешь это знать, мой мальчик, убийцу вы найдете в окружении Салисето!

— Боканьяно мертв, а Бастелика в тюрьме.

— Последнего вы схватили, а вот первого дедушка прикончил уже после убийства Итальяшки.

— Но мы раскопали все их дела!

— Видишь ли, Бруно, люди, подобные этим двоим, имеют надежные тайники почти по всему Марселю… И вот, не далее как вчера, я встретил Тони… Он все никак не успокоится по поводу смерти Боканьяно… Когда мы разговаривали, он мне сказал, что Луи снимал комнату на улице Мариньяк, дом 254… ну вот! Можешь верить мне или нет, но я об этом даже и не подозревал.

— Мы тоже!

Элуа, вновь став Маспи Великим, усмехнулся, прежде чем сказать:

— Ну, ты меня удивляешь…

Укладываясь спать этим вечером, Маспи думал о том, какой вид будет у Тони, когда он узнает, что его помощник скрыл от него такой куш, обладая которым после смерти Луи, он мог бы жить припеваючи, и никто бы его ни в чем не заподозрил. Он лишится спокойствия до конца своих дней. Отличная месть за полученную пощечину… Он заснул с легкой душой и радостью на сердце.

Дивизионный комиссар Мурато пережил самое сильное потрясение за все годы работы, когда инспектор Бруно Маспи вытряхнул ему на стол содержимое небольшой холщовой сумки, из которой дождем посыпались драгоценные камни. Он посмотрел на эти украшения, поднял глаза на своего подчиненного и пробормотал:

— Это?..

— Да, патрон… Драгоценности Томазо Ланчиано!

— Вот как! Где они были?

— В комнате, которую снимал Луи Боканьяно на улице Мариньян.

— И… это он был убийцей, которого мы ищем?

— Без всякого сомнения!

— Вы объясните мне в подробностях, как пришли к цели, мой мальчик, но сначала я хочу вам сказать, что горжусь вами, как раньше Пишеранд… Чисто случайно убив Боканьяно, ваш дедушка отомстил, сам того не зная, за нашего друга и избавил государство от расходов на судебный процесс… Семья Маспи оказала большую услугу правосудию!

Как и предполагал Элуа, Тони Салисето слег в постель, когда узнал, что полиция обнаружила драгоценности Итальянца в комнате у Боканьяно. И именно в постели его арестовал комиссар Мурато, обвиняя в сообщничестве с убийцей. Чтобы снять с себя подозрения в этом убийстве, Корсиканец признался в ограблении ювелирного магазина на улице Парадиз и был вынужден присоединиться к Бастелика и Ипполиту в Бометте.

Селестина сияла. Она испытывала удовлетворение мамы-квочки, собравшей вокруг себя своих цыплят. Цыплят и… старого петуха-мужа. Бруно пришел рассказать своим родителям, как прекрасно справился с проблемой, над которой долгое время бились сыщики Национальной Безопасности. Он притянул к себе Пимпренетту, дедушка и бабушка бросали взгляды, в которых Селестина с радостью заметила гордость. А Фелиси с улыбкой на губах была явно где-то далеко от улицы Лонг-де-Капюсин. Элуа же сделал вид, будто слушает рассказ сына, на самом деле не особенно вникая в то, что тот говорил. Селестина даже подумала, а не завидует ли ее муж успеху сына.

Бруно закончил, объявив:

— Дивизионный сказал мне, что мои успехи, конечно, сильно помогут мне в продвижении по службе… Да, и вы знаете? Он еще добавил, что, устранив, хоть и случайно, такого опасного преступника, как Боканьяно, дедушка очень помог правосудию и стал своего рода героем!

Старик выпятил грудь и подчеркнул:

— Я вам этого никогда не говорил, но… я убил этого Боканьяно не случайно… я даже думаю, что сделал это нарочно…

Элуа с трудом выносил то, что он оказался обделенным в этой раздаче лавров, которая без него вообще не могла бы и состояться. В конце концов он не выдержал:

— Ну, отец, не говори ерунды!

Старик очень болезненно это воспринял и, поднявшись, объявил перед собравшейся семьей:

— Обидно, однако, когда ты герой, слышать, как твой собственный сын разговаривает с тобой в таком тоне! Я иду спать!

— Без ужина?

Он поколебался секунду, но самолюбие оказалось сильнее.

— Да, пойду без ужина.

Все поняли наконец, что он не на шутку рассердился. Только Фелиси, витающая в своих мыслях, ничего не заметила. Желая разрядить атмосферу, Селестина подошла к мужу и положила ему руку на плечо:

— Ну, Элуа… Почему ты не признаешься, что гордишься своим сыном?

— Я не могу гордиться полицейским!

— Даже если этот полицейский лучше всех остальных?

Маспи, казалось, был тронут.

— Возможно, это несколько меняет дело…

Селестина стала настаивать, хотя и немного неуклюже:

— Бруно — больше не позор, а честь семьи!

Элуа заартачился:

— А я, кто я такой?

— Ты? Ты — Маспи Великий!

Это было произнесено с такой нежностью в голосе, с такой негой во взгляде, что Элуа совсем растрогался. Так как он действительно был великим, он ограничился тем, что отметил:

— Да, это правда.

Селестина, Бруно, бабушка и Пимпренетта расцеловали его, и, чтобы спрятать свое волнение, Маспи проговорил: