Читаем Позор семьи полностью

— Поверь мне, Маспи… Зачем мне врать в моем положении? Боканьяно мертв, Бастелика в тюрьме так надолго, что я его уже больше не увижу… Я бы мог тебе сказать, что убийца — Боканьяно, но это неправда… Я клянусь тебе, что не знаю, Маспи… Я клянусь тебе головой своей покойной матери! Я и сам бы хотел знать, кто этот сукин сын, который провернул все эти убийства и стянул драгоценности, потому что это из-за него на наши головы свалились все несчастья! Если б не он, Бастелика не попал бы в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, потому что полиция сама не докопалась бы… Боканьяно не был бы мертв, а у меня были бы невредимые уши, и ты не угрожал бы мне тем, что перережешь горло, и мое сердце не билось бы в груди с такой силой, что кажется, будто вот-вот начнет сотрясаться вся больница.

— И у тебя на этот счет никаких идей?

— Никаких, и меня трясет от бешенства! Я этого негодяя с удовольствием бы голыми руками задушил бы!

— Я его рано или поздно поймаю, и тогда…

В доме Маспи на улице Лонг-де-Капюсин царила в тот вечер безрадостная обстановка. Устроившись в своем кресле, Элуа молча курил трубку. Остальные, догадываясь, что его необычное молчание вызвано чем-то серьезным, не осмеливались с ним заговаривать. Фелиси очень рано пошла спать, чтобы иметь возможность помечтать о Жероме Ратьере в полной тишине. Старики тоже ушли довольно рано, и Маспи Великий остался в компании своей жены. Селестина дождалась удобного момента и, в свою очередь, поднявшись, сказала:

— Я немного устала… Я собираюсь лечь спать. Тебе больше ничего не нужно, Элуа?

Он не ответил. Она вздохнула и направилась к двери, ведущей в их комнату.

— Селестина!

Она повернулась:

— Что ты хочешь?

— Селестина… Это правда, что я тебя сделал несчастной?

Она меньше всего ожидала подобного вопроса и замерла на месте. Она смогла только повторить:

— Несчастной?

— Да… несчастной. Сегодня после полудня меня уверяли, что я был плохим мужем, плохим отцом… в общем, злодеем!

Она чувствовала, что он растерян, может быть, впервые в жизни. Она подошла к нему, чтобы взять за руки:

— Кто тебе наговорил этих ужасов?

Он поднял на нее взгляд, и она заметила, что его глаза подернуты легкой пеленой, которая готова была превратиться в слезы.

— Бруно…

Тут же, несмотря на страдания, которые она причинит Элуа, она встала на сторону своего сына.

— Если это Бруно, тогда другое дело!

— Потому что это твой сын, и он, разумеется, прав?

Это резкое замечание Маспи Великий произнес своим властным тоном, что было ошибкой с его стороны, ибо именно это помогло Селестине освободиться от своей привычной стеснительности перед мужем.

— Поскольку ты меня спрашиваешь, Элуа… Это правда, я не была счастлива… но это была скорее моя ошибка, чем твоя.

— И почему же ты была несчастлива?

— Потому что я тебя очень любила, Элуа, и не переставала трепетать перед тобой… Подумай хоть немного о всех тех годах, что мы провели в тюрьме, вдали друг от друга. У нас не было молодости… Тебя посадили в тюрьму через пятнадцать дней после нашей свадьбы… и я родила Бруно в больнице Бометта… Наши дети, если так можно выразиться, нас и не знали… Они стали большими, а мы этого и не заметили… И то, что они не испытывают к нам особой признательности, разве это нормально? Мы не были настоящими родителями, Элуа… Из-за чего у меня болит сердце? Так это из-за того, что Эстель живет точно так же… и если Бруно не займется Илэром, то он может стать таким же мошенником, как…

Она внезапно замолчала, и муж закончил за нее начатую фразу:

— …как я?

— Как мы.

Они замолчали. Им нечего было больше сказать друг другу. Селестина хотела обнять мужа, но он медленно ее отстранил:

— Иди спать, Селестина…

Жена ушла, Маспи Великий остался сидеть в кресле. Утихли последние звуки на улице, и скоро в ночной тишине был слышен лишь храп его отца, которому не помешала уснуть даже смерть Боканьяно. Конечно, в том возрасте, в котором был дедушка, смерть человека уже не имела большого значения.

К шести часам утра Элуа, который в конце концов задремал в кресле, проснулся весь разбитый. Он с трудом поднялся. Долго и тщательно занимался своим туалетом, который очистил его тело, но не душу. В пятьдесят пять лет трудно подводить итог жизни, которую считал безупречной и вдруг ясно понял, что это совсем не так. Поев за завтраком маслин, колбасы и выпив черного кофе, Маспи ощутил острую необходимость довериться кому-нибудь, способному понять, успокоить его, сказать, что Бруно был не прав. Само собой, он подумал о своем старом приятеле Дьедонне Адоле.