Читаем Послушарики полностью

– А это тогда что такое? – спросил он и покраснел от ярости до самых кончиков больших ушей, показав на карточку на груди Эйч-Оу, на которой было написано: «Охотники на лис из Дома у Рва».

– Мы играли в охоту на лис, – ответил Освальд, – но не нашли никого, кроме кролика, который убежал и спрятался. Поэтому мой брат стал лисой. А потом мы нашли застреленную лису, и я не знаю, кто ее убил. Мы ее пожалели и похоронили – вот и все.

– Не все, – заявил джентльмен в бриджах с улыбкой, которая, кажется, называется горькой, – не все! Это моя земля, и я накажу вас за нарушение границ частного владения и нанесение ущерба. Ну же, без глупостей! Я судья и обер-егермейстер. И лисица моя! Из чего вы ее застрелили? Вы слишком молоды, чтобы иметь оружие. Полагаю, стащили отцовский револьвер?

Освальд вспомнил, что молчание – золото, но молчание ему не помогло. Лесник заставил его вывернуть карманы, и там оказались пистолет и патроны.

Судья язвительно рассмеялся, словно говоря: «Я так и знал!»

– Ну, и где ваше разрешение на охоту? – спросил он. – Вы отправитесь со мной и отсидите неделю или две в тюрьме.

Сейчас я не верю, что он мог бы отправить нас в тюрьму, но тогда мы думали, что он может это сделать и сделает.

Поэтому Эйч-Оу расплакался, но Ноэль, хоть и стуча зубами, заговорил как мужчина:

– Вы нас не знаете. Вы не имеете права не верить нам, пока не уличите нас во лжи. Мы не врем, спросите у дяди Альберта.

– Попридержи язык, – велел седоусый.

Но Ноэль закусил удила.

– Если вы посадите нас в тюрьму без доказательств, – сказал он, дрожа все сильней и сильней, – значит, вы ужасный тиран, как Калигула, Ирод, Нерон или испанские инквизиторы, и я напишу об этом в тюрьме поэму, и люди будут вечно вас проклинать!

– Ну и ну! – сказал седоусый. – Что ж, это мы еще посмотрим.

И он зашагал по тропе, в одной руке держа лису, а другой сжимая ухо Ноэля.

Я думал, Ноэль заплачет или упадет в обморок, но он держался с достоинством – совсем как раннехристианский мученик.

Остальные тоже пошли с ними. Я нес лопату, Дикки – грабли, Эйч-Оу – карточку, а Ноэля вел судья. В конце дорожки мы увидели Элис: она вернулась домой, повинуясь приказу заботливого брата, но тут же снова бросилась обратно, чтобы не оставить своих в беде. В некоторых отношениях она почти достойна быть мальчиком.

– Куда вы его ведете? – спросила она судью.

Возмущенный судья ответил:

– В тюрьму, противная девчонка.

– Ноэль упадет в обморок, – сказала Элис. – Однажды его пытались отправить в тюрьму – из-за собаки. Пожалуйста, пойдемте к нам домой, повидайтесь с нашим дядей… Вообще-то он нам не дядя, но все равно что дядя. Мы не убивали лису, если вы из-за этого злитесь… Честно-пречестно, не убивали! Боже, как бы мне хотелось, чтобы вы вспомнили о собственных сыновьях и дочках, если они у вас есть, или о том времени, когда сами были маленьким. Если бы вы об этом вспомнили, вы не вели бы себя так ужасно!

Не знаю, о чем из перечисленного вспомнил хозяин собак, но он сказал:

– Ладно, веди, – и отпустил ухо Ноэля.

Элис прижалась к Ноэлю и обняла его.

Испуганная процессия (все ее участники были бледны от тревоги – за исключением седоусого джентльмена, красного от гнева) вступила в наши ворота и вошла зал с черно-белым мраморным полом и старой дубовой мебелью.

В дверях стояли Дора и Дейзи. Розовая нижняя юбка валялась на столе, вся в пятнах крови. Дора посмотрела на нас и поняла, что дело плохо. Она выдвинула большой дубовый стул и очень любезно спросила седоусого судью:

– Не хотите ли присесть?

Тот хмыкнул, но все-таки сел. Потом огляделся в молчании, которое нас не успокоило. Мы тоже огляделись.

Наконец, он сказал:

– Что ж, вы не попытались сбежать. Говорите правду, я вас выслушаю.

Мы повторили то, что уже рассказали раньше.

Судья положил лису на стол, на Дорину юбку, достал нож, и девочки закрыли лица руками. Даже Освальд не захотел смотреть. Одно дело – раны в бою, но совсем другое – когда мертвую лису режут ножом.

В следующее мгновение судья вытер что-то носовым платком, брякнул этот предмет на стол, а рядом положил один из моих патронов. Первым предметом была пуля, убившая лису.

– Сами взгляните! – предложил он.

И мы яснее ясного поняли, что пули одинаковые.

Дрожь отчаяния пробежала по телу Освальда. Теперь он знал, как себя чувствует герой, несправедливо обвиненный в преступлении, когда судья надевает черную шапочку, и улики вопиют, и все защитники в отчаянии.

– Ничем не могу помочь, – сказал он. – Мы ее не убивали, вот все, что я могу сказать.

Седоусый судья, может, и был обер-егермейстером, но плохо умел держать себя в руках – а я думаю, держать себя в руках важнее, чем держать на сворке целую прорву проклятых собак. Он произнес несколько слов, которые Освальд никогда бы не повторил, не говоря уже о том, чтобы использовать их в беседе, а кроме того, назвал нас «упрямыми маленькими отродьями».

И вдруг среди тишины, полной отчаянных размышлений, вошел дядя Альберта.