Читаем Последний кольценосец полностью

…Распадок, где они стали лагерем, был зелен оттого, что здесь жил ручеек – маленький, но общительный. Он, как видно, стосковался в своем уединении и теперь спешил поведать неожиданным гостям все новости этого крохотного мирка – о том, что весна нынче припозднилась, так что голубые ирисы у третьей излучины все никак не зацветут, но зато вчера его навестили знакомые дзэрэны, старый самец с парой козочек… – и эту тихую мелодичную болтовню можно было слушать до бесконечности. Только человек, сам проводивший в пустыне неделю за неделей, не видя ничего, кроме горько-соленой жижи на дне овечьих водопоев да скудных капель безвкусного дистиллята из цандоев, способен понять, что это значит – погрузить лицо в живую проточную воду Это сравнимо лишь с тем, как впервые прикасаешься к любимой после долгой-предолгой разлуки; не зря центром Рая, созданного воображением жителей пустыни, служит не какая-нибудь помпезная безвкусица типа хрустального Чертога наслаждений, а маленькое озеро под водопадом…

А потом они пили заваренный до дегтярной черноты чай, церемонно передавая друг другу единственную выщербленную пиалу, неведомо как сохраненную сержантом во всех этих пертурбациях («Настоящая кхандская, что б вы все понимали!..»), и теперь Цэрлэг степенно разъяснял Тангорну, что зеленый чай имеет бездну достоинств, вопрос же о том, лучше ли он, чем черный, сродни дурацкому «Кого ты больше любишь, папу или маму?» – каждый хорош на своем месте и в свое время, вот, к примеру, в полуденный зной… А Халаддин слушал все это вполуха, вроде как ночное бормотание ручья за большими камнями, переживая удивительные мгновения тихого счастья, какого-то… семейного, что ли?

Костер, в котором быстро сгорали сухие корневища солянок (этими серыми коряжками был почти сплошь покрыт соседний склон), ярко освещал его товарищей: чеканный профиль гондорца был обращен к лунообразной физиономии орокуэна, смахивающего на флегматичного восходного божка. И тут Халаддин с внезапной тоской понял, что это их странное содружество доживает последние дни: не сегодня-завтра пути их разойдутся – надо думать, навсегда. Барон, едва лишь окончательно заживет его рана, двинется к Кирит-Унгольскому перевалу – он решил пробираться в Итилиен, к принцу Фарамиру, – им же с сержантом предстоит самим решать, как быть дальше.

Странно, но, пройдя вместе с Тангорном путь, полный смертельных опасностей, они ничего, по сути, не узнали о его предшествующей жизни («А вы женаты, барон?» «Сложный вопрос, одним словом не ответишь…» «А где расположено ваше имение, барон?» «Думаю, это уже не существенно, его ведь наверняка конфисковали в казну…») И тем не менее Халаддин с каждым днем проникался все большим уважением, если не сказать любовью к этому чуть ироничному, немногословному человеку; глядя на барона, он, пожалуй, впервые проникся смыслом выражения «врожденное благородство». И еще ощущалась в Тангорне такая странная для аристократа черта, как надежность – надежность иная, чем, к примеру, в Цэрлэге, но совершенно при том несомненная.

Халаддин, сам будучи выходцем из третьего сословия, к аристократии относился весьма прохладно. Он никогда не понимал, как можно гордиться не конкретными деяниями своих предков – в работе ли, в войне ли, – а самою по себе протяженностью этой шеренги, тем более что почти все эти «благородные рыцари» были (если называть вещи своими именами) просто удачливыми и беспощадными разбойниками с большой дороги, чьим ремеслом было убийство, а призванием – предательство. Кроме того, доктор с самого детства презирал бездельников. И все же он подсознательно чувствовал, что если начисто изъять из общества аристократию, распутную и бесполезную, то мир безвозвратно утеряет часть своих красок; скорее всего он станет справедливее, может быть – чище, и уж наверняка – гораздо скучнее, а одно это чего-нибудь да стоит! В конце концов сам-то он принадлежал к братству куда более закрытому, чем любая иерархия крови: его плеча некогда коснулся мечом – уж это-то Халаддин знал абсолютно точно! – кое-кто помогущественнее монарха Воссоединенного Королевства или кхандского калифа. Странно, но мало кто осознает, до какой степени антидемократичны в самой своей сущности наука и искусство…

Размышления его были прерваны сержантом, предложившим «кинуть на пальцах», кому стоять первую вахту. Футах в пятнадцати прямо над их головами огромной пушинкою проплыла сова-сплюшка, напоминая своими печальными причитаниями – «Сплю!.. Сплю!.. Сплю!..» – о том, что хорошим детям давно уже пора на горшок и в постель. «Падайте, ребята, – предложил Халаддин, – а я заодно у костра приберусь». Вообще-то весь сегодняшний вечер – с огнем (пусть даже хорошо укрытым) и временным отсутствием дозорного – был с их стороны чистейшим раздолбайством. Цэрлэг, однако, счел, что риск, в сущности, невелик – поиски Элоара прекращены, а в обычных условиях эльфийские патрули далеко от тракта не отходят; в конце концов, людям иногда надо дать чуть-чуть расслабиться: постоянное напряжение может в свой черед выйти боком.