Читаем После наводнения полностью

Но все это не было той странностью, о которой я сказала. Она случилась позже — в постели. Да-да, именно там! Ну что может случиться в постели с человеком моего возраста? Разве что помрет. Но нет; вам это, пожалуй, покажется сущим пустяком, однако самое странное произошло после того, как мы с Робертом улеглись в постель — что было неловко, поскольку мы не ложились в одну постель с тех пор, как ему заменили сустав, с тех пор, как с Алисой случилось то, что с ней случилось, — но мы разделись и легли в точности так, как бывало, когда мы спали вместе в одной постели, что, если поразмыслить, заслуживает немалого удивления. То есть я понимаю, что это совершенно естественно, но если чуточку отстраниться и взглянуть на это с антропологической точки зрения, удивиться-то есть чему, верно? Два человека ложатся в одну постель, причем люди нашего возраста, хотя, может, тут и нечему удивляться — рассказывают же о супружеских парах из Старого Света, которые спали в одной постели битых сто лет и умерли один за другим с разницей в несколько минут, — но для нас с Робертом это было удивительно. Только об этом я и говорю. Я не знала, что делать и как себя вести, поэтому отвернулась от Роберта и притворилась, будто заснула. Я чувствовала за собой Роберта — он лежал на спине, тихо, но как-то напряженно, и не спал, живой и одинокий, это почему-то ощущалось. Может, я чуточку пошевелилась, не знаю, но Роберт повернулся, прижался к моей спине, и обнял меня сверху, и притянул к себе поближе, и я чувствовала его дыхание и, кажется, губы у себя на шее, а потом я почувствовала, что он дрожит, тихонько дрожит, и я поняла, что он плачет. Роберт плакал. Господи, все это для него чересчур, подумала я. И я повернулась и немножечко отодвинула его, и он тоже повернулся, а потом я обняла его, как он меня, тесно прижала к себе и не отпускала, пока он не перестал плакать.

На следующий день я встала гораздо позже обычного, и когда я спустилась вниз, Ванда уже ушла в школу, а ее родители снова сидели на диване в гостиной и смотрели телевизор. Показывали мультяшный сериал с нахальной девчонкой-путешественницей. Лайла его обожала. Странно, что порой нравится детям. У меня от этого сериала почему-то прямо зубы сводит. Услышав меня на кухне, мистер Джуканович быстро выключил телевизор, как будто смотрел порнографический канал. (Конечно, у нас их нет — у нас самый стандартный, базовый пакет программ, да и то только потому, что на него требуют подписаться при подключении. Я скучаю по старым временам, когда каналов было раз, два и обчелся, зато можно было смотреть почти всё). Миссис Джуканович встала, тихонько выскользнула из комнаты и поднялась наверх. Она была в головном платке и темных очках и выглядела как-то… не то чтобы страшновато, поскольку я знаю, что неправильно пугаться тех, кто носит в помещении головные платки и темные очки, но как-то неуютно. А может, я просто слишком мало бываю на людях.

По вечерам, перед сном, я обычно насыпаю в кофейник кофе и заливаю воду, чтобы утром осталось только его включить, — вроде как экономия времени, хотя на самом деле, конечно, нет, — но вчера, когда мы вернулись домой, я этого не сделала — наверное, потому, что была не в своей тарелке и, может, чуть-чуть под хмельком, поскольку мы с Робертом выпили целую бутылку вина, что теперь, при свете дня, казалось прямо-таки безобразием.

— Не желаете ли кофейку, мистер Джуканович? — спросила я, точь-в-точь как в рекламе по телевизору.

Он тяжело поднялся с дивана — он был большой человек, не то чтобы толстый, но крупный, так что все в нашем доме вдруг стало выглядеть маленьким. Потом сел на табуретку за стойкой, которая отделяет кухню от гостиной, и сказал:

— С удовольствием. Мы не нашли кофе.

— Я держу его в морозильнике, — объяснила я и сама почувствовала, как глупо это звучит. Но Алиса когда-то посоветовала мне держать его там, потому что так он лучше хранится — впрочем, все ведь лучше хранится, если его заморозить? Уж про себя-то я уверена. Почему бы вообще не покончить со всем сразу и не засунуть все в морозильник?

Мы с мистером Джукановичем следили за кофейником так сосредоточенно, будто это был волшебный алхимический прибор, который вот-вот на наших глазах создаст золото. Когда кофе вскипел, я наполнила две кружки, достала из холодильника молоко, налила его в молочник, поскольку с детства привыкла, что вежливость этого требует, сняла крышку с сахарницы и пододвинула ее мистеру Джукановичу. Почему-то мне было страшно интересно, как он пьет кофе, точно это могло открыть мне что-то важное о ситуации, в которой мы очутились, как-то все прояснить и умиротворить, и я смотрела, как он наливает в кружку молоко и кладет две ложки сахару, и думала: ах вот оно что, значит, некрепкий и сладкий, некрепкий и сладкий. Но что это, собственно, значило, да и значило ли что-нибудь вообще?

Джуканович отхлебнул кофе и сказал:

— Очень любезно с вашей стороны было предложить нам пожить у вас. Мы вам очень благодарны. Спасибо.