Читаем Польский бунт полностью

Рассказ о посещении коменданта поверг всех в большую тревогу: боялись ареста, выдворения за границу – а там Россия, Сибирь… Огинский, Лазницкий и Прозор отделились от остальных и сели в общей зале возле самой двери, пытаясь разработать какой-нибудь план.

В двери вошла богато одетая дама и остановилась на пороге, брезгливо обводя взглядом помещение. Трактирный слуга протиснулся за ней, забежал вперед и угодливо подставил стул к столу, обмахнув и то, и другое рушником. Дама села боком, облокотившись на стол, и справилась, сколько ждать лошадей. Ей отвечали, что не меньше часа, и предложили подать чаю.

– Граф?! Вы здесь?

Михал поднял глаза и снова испытал замешательство, заставившее его покраснеть: он представил себе, как выглядит со стороны – небритый, нечесаный, в потертом платье и разбитых башмаках; при этом он никак не мог припомнить, кто была эта дама, хотя ее лицо и казалось ему знакомым.

– Госпожа Солтан! – Прозор вскочил и поклонился, попытавшись щелкнуть каблуками стоптанных сапог. – Вы, верно, не признали меня: полковник Кароль Прозор, к вашим услугам.

Теперь уже и Огинский мог встать и отвесить поклон, рекомендовав заодно своего друга Лазницкого.

Госпожа Солтан оказалась их ангелом-спасителем. Она следовала в Галицию, и все документы у нее были в порядке. Когда подали лошадей, она уже успела рассчитать своих слуг, которые остались в Люблине, чтобы их место в роскошном экипаже заняли Огинский-Михаловский, исполнявший роль секретаря, Лазницкий и Прозор, которым пришлось довольствоваться ролью лакеев. Из Ярослава Прозор уехал в Париж, Лазницкий – в Венецию а Огинский – в Вену.

* * *

Все солдаты вымылись и нарядились как на парад, донские казаки даже вычистили лошадей и расчесали им гривы. Небо тоже словно умылось и блистало синевой; день обещал быть ясным и солнечным. В десятом часу утра громким «ура!» встречали Суворова – в простой куртке и каске, с коротким мечом на поясе, – который объезжал колонну, радостно здороваясь со своими молодцами. Корпус Буксгевдена должен был вступить в Варшаву первым; главнокомандующий ехал позади него.

Грянули трубы, забили барабаны, понеслись вперед казаки, за ними конные егеря, гусары – все с развернутыми знаменами; звонкий стук копыт по новехонькому мосту сменился топотом сапог, следом за пехотой ехала артиллерия.

Тесная толпа на берегу Вислы заколыхалась, тишина взорвалась криками: «Виват Катаржина! Виват Суворов!» У въезда в город дожидались члены магистрата в богатых черных нарядах. Они растерянно вытягивали головы, высматривая Победителя. Буксгевден оставил им адъютанта, чтобы указать на Суворова; колонна шла дальше – под приветственные крики людей, высовывавшихся в окна домов и взобравшихся на крыши.

Вот и Суворов. Глава магистрата, нервно сглотнув, вышел вперед и поднял на вытянутых руках бархатную подушку, на которой лежали позолоченные серебряные ключи от города, хлеб и соль. Александр Васильевич взял ключи обеими руками, поцеловал и показал всем.

– Благодарю Бога, – воскликнул он фальцетом, – что эти ключи не так дорого стоят, как…

Не договорил, обернулся к Праге…

Гремела военная музыка, вопила толпа. К Суворову простирали руки; он пожимал их, свесившись с коня, обнимал тех, кто ближе; перед ним падали на колени, целовали стремена… Генерал-поручика Потемкина, отправленного Суворовым к королю, чтобы обнадежить и успокоить, встретили во дворе Замка таким же ликованием. Русские всё шли и шли через мост, колонна за колонной сворачивала на Краковское предместье, вытягиваясь длинной змеей; члены магистрата шагали по обе стороны от коня Суворова.

– Нех бендзе як бендзяло! Нех жие Польска![28] – раздался вдруг хриплый выкрик из толпы.

Полковник Алексей Горчаков завертел головой, пытаясь понять, кто кричал.

– Безумцы! – проговорил ехавший рядом с ним Василий Чичерин, не оборачиваясь. – Думают, что любят свою Отчизну, а на самом деле вредят ей.

Толпа заволновалась, кричавшего отпихивали прочь, в задние ряды, а когда он снова попытался что-то сказать, стоявший рядом здоровяк повалил его ударом кулака. Замахнулся вдругорядь, но тут паренька загородила собой простоволосая женщина; свой платок она потеряла, продираясь сквозь густую толпу.

– Не надо, не надо! – умоляла она. – Это мой сын, он болен…

Их оставили в покое, отгородив от проходящей колонны плотной стеной сомкнутых спин. Женщина помогла пареньку подняться.

– Пойдем домой, Петрусек, – твердила она ему, – пойдем домой…

– Я трус, мама! – В горле Петруся клокотали рыдания. – Я жалкий… трус!

– Пойдем домой, милый… Всё образуется… Даст Бог, и Юзек тоже вернется… Пойдем домой…

* * *

Шум за окнами становился сильней, приближалась многолюдная толпа. И часовые исчезли с самого утра… Неужели… они вправду решатся на это? Женщины замерли, прислушиваясь. У входной двери раздался сильный стук: похоже, ее высаживали топором. Вскрикнув, женщины устремились в дальнюю комнату анфилады.