На лестнице тем временем раздавались топот и крики, затем кто-то вновь вернулся в кухню, и под дверью появилась тоненькая полоска света. И вновь голоса, и вновь топот сапог, из чего напрашивался однозначный вывод: незваные гости всем скопом нагрянули в кухню. Бринк приложил ухо к щели под дверью.

Мужской голос, едва слышный. Бринк не сразу понял, что говорят по-немецки, и потому пропустил первые фразы.

Похоже, рядом стоял еще кто-то. Этот говорил громче и по-французски.

— Mais qu ’est ce qu ’ils font ici les Anglais?

Что нужно здесь англичанам?

Черт, да это же они ищут их с Аликс!

Кстати, она, так же как и он, прижалась щекой к полу и прислушивалась. Она была так близко к нему, что он ощущал в ее дыхании запах табака. В тусклом свете, что пробивался сквозь щель, он увидел ее глаза, и она кивнула ему. Однако в следующий миг из-за двери послышался женский плач, а Аликс словно окаменела. Голос принадлежал ее матери.

Затем снова заговорили немцы, сразу двое. Единственное слово, которое сумел разобрать Бринк, это «гестапо». Голоса сделались громче, а затем вообще перешли в крики.

Бринк почувствовал, как Аликс сделала рядом какое-то движение. По всей видимости, потянулась к щеколде. Голос матери перешел в истошный вопль, который, словно копье, пронзил деревянную дверь.

— Нет, — остановил девушку Бринк и попытался схватить за руку. Первый раз промахнулся, но во второй нащупал ее запястье.

— Отпусти меня! — прошипела Аликс.

Бринк обхватил ее за плечи и прижал к себе, не давая приблизиться к двери. Они боролись в темноте. Ее кулак больно заехал Бринку в челюсть, но он лишь сильнее сжал свою обидчицу. В кладовке, где до этого момента раздавалось лишь их надрывное дыхание, что-то тяжелое со стуком упало на пол. «Веблей». В следующее мгновение их переплетенные тела налетели в темноте на ящик.

А потом скрипнули дверные петли.

Кирн направил луч фонарика на пол кладовой, и его взору предстал револьвер. Он сдвинул луч дальше, на их лица, что смотрели на него из темноты.

Мужчина. Женщина. Те самые, что и в доме Клаветта. Сестра Жюля Аликс. И ее англичанин.

— Что там? — поинтересовался мясник-Адлер из другого конца кухни, все так же попыхивая и сигарой.

Стоило Кирну услышать его голос, как он понял: нет никакой разницы, кто получит в свои руки чуму. Волленштейн, СД, гестапо или даже сам проклятый фюрер. Это ничего не меняло. Потому что все они заразят ею ни в чем не повинных людей, евреев и неевреев, лягушатников, и англичан, и даже своих же немцев. Эта зараза не разбирает национальности своих жертв, ей безразлично, кто они.

Да, он сам убивал. Как-то раз даже застрелил пару женщин, партизанок. Но он не убивал детей или стариков и уж тем более своих.

Эти двое, что сидели на полу чулана, хотели украсть чуму. Так сказал ему Волленштейн. Но, посмотрев в их лица, Кирн не увидел перед собой воров. В рюкзаке, забытом ими в доме Клаветта, он нашел взрывчатку. Нет, они здесь не для того, чтобы украсть чуму, а для того, чтобы ее уничтожить. Чтобы избавить мир от этой заразы.

Рука женщины потянулась к пистолету, и Кирн повторил ее движение лучом фонарика. Ее напарник перехватил француженке руку за мгновение до того, как та нащупала оружие. Кирн посмотрел мужчине в глаза — в свете фонарика те были голубыми — и поднес одинокий указательный палец правой руки к губам. Пару секунд они смотрели друг на друга, а затем англичанин тоже поднес палец к губам. Луч фонарика высветил на его пальце светлую полоску, ослепительно белую на фоне окружавшей его темноты.

— Ничего, — громко ответил Кирн, чтобы Адлер его услышал. — Здесь ничего нет. Просто хлопнула форточка.

И, выключив фонарик, шагнул назад и захлопнул дверь.

Глава 14

На другой стороне улицы двое эсэсовцев в резиновых фартуках ударяли прикладами по двери дома мадам Этон и что-то кричали престарелой вдове, единственной обитательнице дома. Впрочем, откуда им было знать, что она не откликнется, ведь ей уже девяносто, а сама она страдает тугоухостью. Чтобы спрятаться от дождя, Аликс застыла в дверном проеме своего дома. Фрэнк сделал то же самое.

К тому моменту, когда они с Фрэнком вышли на улицу, матери уже там не было. Как не было и боша, который закрыл дверь чулана. Он тоже куда-то исчез.

В душе у Аликс царила пустота.

Там, в кухне, она погладила мертвого брата. Ален лежал на том столе, за которым все эти годы их семья ежедневно собиралась за трапезой. Ей и в голову не могло прийти, что однажды этот самый стол станет для Алена смертным ложем. Всего несколько дней назад в этом доме жили ее отец, Жюль, Ален. И вот теперь их нет, а все потому, что ей казалось, будто Джунипер ее любит.