Читаем Полночь / Midnight полностью

Я будто в другом измерении. Будто передо мной вовсе не Остин Уэльс. Не тот парень, что издевался надо мной два года. Не тот, что грубил мне две недели назад.

Это кто-то другой.

Он напуган и бессилен.

— Я здесь, — шепчу я, коснувшись губами костяшек его пальцев.

Он отпускает мою руку, и я обхожу кровать, чтобы лечь рядом с ним. Укрывшись клетчатым пледом, вытягиваю правую руку и обнимаю его, настигнув ладонью его грудь. Сердце стучит медленно, а дыхание выровнялось.

Он спит.

***

— Эй, Остин, — зовёт меня парень, стоя у деревянной двери и скрестив руки на груди.

На нем серая футболка и спортивные штаны. Вид у него такой, словно он только с пробежки.

— Что с твоим видом, Купер? — усмехаюсь я. Кривая улыбка озаряет моё лицо, как только на ум друга приходит то, о чём я подумал, как только увидел его. — Ты сделал это?

— Нет, — закатывает он глаза. — К этой недотроге слишком трудно подобраться.

— Брось, вы встречаетесь уже два месяца, — глупость какая-то.

За это время я бы уже пятерых под себя положил.

— Думаю заканчивать с этим, — он отводит взгляд в сторону, будто задумавшись. — Тем более, Питерс, кажется, положила на меня глаз.

— Собираешься с ней порвать?

Если это действительно так, и он не собирается больше давить на неё, то это действительно единственный поступок Купера, который заслуживает аплодисментов. Да, меня раздражала эта девчонка, бесила одним своим присутствием. Одной своей хреновой улыбкой и этим долбанным веснушчатым носом.

— Да. Завтра или послезавтра.

Похлопываю друга по плечу.

— Удачи.

Он кивает и отталкивается от стены, поправив свою футболку.

— Тебя Брудствуд искал. Сказал, чтобы ты к нему срочно зашёл, — шмыгнув носом, оповещает Купер.

Хмурюсь.

— Что этому придурку надо? Хочет лично отдать мне сертификат?

— О, заткнись, — усмехается Купер, толкнув меня в плечо, — ты получил его ещё год назад.

Я закатываю глаза и провожаю друга взглядом.

До ужина около двадцати минут, так что заскочить к своему директору я успею. Разворачиваюсь и направляюсь к лестнице, спускаясь на первый этаж. Два вежливых стука и толчок двери заставляют меня окунуться в притворно-уютный кабинет.

— Мистер Брудствуд, — киваю я, остановившись у стола директора.

— Остин, — на его лице как всегда улыбка. Она присутствует каждый раз, когда он видит меня.

Только я знаю, что эта улыбка не выражает ничего, кроме жалости.

И так было с того момента, как погиб мой отец.

— Вы меня искали, — констатирую я, надеясь поскорее отделаться от него.

— Всё верно, — он встаёт из-за стола, застегнув свой пиджак на одну пуговицу.

Немного задержавшись на одном месте, он тяжело вздыхает, а затем берёт конверт со стола и протягивает его мне. Я не шевелюсь. Лишь разглядываю кусок белого пергамента, что вздрагивает в руке директора.

Стоит ли спрашивать, что это, если я сам могу это узнать?

Верно, не стоит.

Делаю несколько шагов вперёд и забираю конверт.

— Пожалуй, я оставлю тебя, — где-то поодаль от меня произносит Брудствуд и выходит из кабинета, оставляя меня наедине с письмом отца.

Несколько секунд, до конца не веря, смотрю на аккуратный почерк, а затем принимаюсь открывать конверт трясущимися руками. Небольшой по размерам пергамент с датой и печатью оказывается развёрнутым у меня в руках, и я нехотя принимаюсь за чтение.

«Дорогой Остин…

Нервно оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти свидетелей этого представления, но кабинет пуст.

Дорогой Остин?!

Что за чушь?! Отец никогда не называл меня по имени.

Лишь сын.

Долбанный, мать его, сын.

Просто.

СЫН.

Опускаю глаза и продолжаю чтение, с остервенением вцепившись в края пергамента:

«Судя по тому, что ты читаешь это письмо, ты закончил учёбу в Академии. Я никогда не говорил тебе этого, но сейчас скажу. Я горжусь тобой. Горжусь за каждый твой проступок и поединок, в котором ты одержал победу. Горжусь за твоё упорство и смелость. Горжусь за мужчину, которого я воспитал.

С любовью, отец.»

Внизу письма дата и печать, поставленная за неделю до его смерти. За грёбаную неделю до того, как его прикончили.

Сука!

Со всей силы пинаю рядом стоящее кресло и ощущаю боль в ноге, согнувшись.

Гордится он, блять!

Где была твоя гордость, когда я был маленьким? Разве не ты меня постоянно отчитывал за оплошность? Каждый день превратил в долбанный ад, где я старался быть похожим на тебя!

Я старался изо всех сил, и никогда не слышал ёбаного «горжусь тобой, сын».

— И теперь, когда ты мёртв, ты заявляешь мне, что горд?! Какого хрена ты не сказал мне этого раньше, когда я так нуждался в твоём понимании?! — кричу я, сжимая в руке злосчастный пергамент. — Какого хрена?!

Хватаюсь за спинку кресла, пытаясь отдышаться. Пытаясь прийти в себя и отпустить нахлынувшую ярость, смешанную с обидой. С обидой долгих лет, что хранилась где-то в грудной клетке. Что порой мешала вздохнуть полной грудью.

Выравниваюсь и подхожу к двери, открыв её. Брудствера и след простыл.

В глазах начинает непривычно щипать, поэтому я преподношу ладони к лицу, пытаясь растереть это чувство. Убрать. Закопать поглубже. Оставить там, с мёртвым телом своего отца.