Жили они после женитьбы хорошо. Михаил всегда ждал с нетерпением конца очередного лова, чтобы вернуться к ней. Ей тоже не терпелось увидеться с ним, и она каждый раз ходила к морю встречать его. Он часто, бывало, лишь только сойдя на берег, усталый и соскучившийся, тут же брал у причала лодку, и они вдвоем заплывали далеко в море, радуясь такому редкому по своей очаровательности уединению. Она поначалу отговаривала его от этого, понимая, что ему нужно отдохнуть и выспаться. Но он и слушать не хотел. И ей пришлось смириться. А когда возвращались, наконец, домой, он и там находил себе работу, не совсем обязательную для мужа работу на кухне. Блюда у него получались вкусные. Здесь, видимо, сказывался его почти пятилетний опыт одинокой жизни: он редко пользовался столовыми и готовил пищу сам. Ей было неловко от этого, она капризничала. Тогда он начинал ее уговаривать, настойчиво, но мягко. И в конце концов добивался своего. И так всегда при малейшем поводе он все, что только мог, старался сделать за нее. Она прощала ему эти, как ей казалось, чудачества. Но со временем постепенно, исподволь к ней стала подкрадываться ничем неодолимая тоска. Однажды она неожиданно для себя открыла, что жизнь ее полней и богаче в те дни, когда он уходит в море и когда она вся поглощена тревожным ожиданием его возвращения. Она пыталась отогнать от себя эти пугающие мысли, однако они росли и разветвлялись, снова и снова одолевая ее. И ей невольно приходилось признавать, что долголетняя бережливая опека родителей над ней, собственно, мало чем отличается от чересчур заботливой любви Михаила. А жизнь ей не знакома, и она, еще слишком молодая женщина, робко посматривает на нее из-за крепкой спины мужа, как когда-то в детстве смотрела из-за спины отца на незнакомых людей, если те заговаривали с ним. Хотела было пойти работать пионервожатой в школу, но Михаил опять начал отговаривать ее и — в который раз уже! — сумел все обернуть по-своему. После этого она окончательно затосковала и начала подумывать о переходе на очную учебу в университет. Долго и тщательно готовилась к этому разговору и завела его с Михаилом лишь тогда, когда уже была больше чем уверена в себе. И он впервые растерялся, как и впервые совершил от волнения одну оплошность, которая только подлила масла в огонь. Почувствовав, что у него не хватает убедительных слов, он в сердцах заявил:

— Я все равно сумею вернуть тебя оттуда! Так же, как сумел однажды жениться на тебе…

— То есть, как это ты сумел жениться на мне? — с недоумением спросила Наташа.

Михаил зло усмехнулся.

— А может быть, тот ночной верзила — мой приятель. Недаром же у него, как ты говорила, ладонь рыбой пахла.

— Ну зачем же, Миша, так бессердечно шутить, а? — Наташа не выдержала и заплакала.

Он испуганно бросился к ней и начал горячо целовать ее руки, волосы, глаза.

— Шучу. Конечно, шучу, Наташенька. Прости меня, дурня эдакого.

Она понемногу успокоилась. Однако не отказалась от мысли уехать в Москву и, как ни тяжело было ей смотреть на искренне горевавшего Михаила, все-таки уехала.

Вначале он долго молчал, но потом прислал грустное письмо, в котором одобрял ее решение и просил почаще писать…

И вот уже почти целый год, как Наташа учится на очном отделении. Все шло своим чередом. Университет, казалось, целиком поглотил ее. Как вдруг откуда-то появился Сергей с его просторной щедростью, стихами и, главное, с отсутствием давно привычного для нее желания опекать других… Спасаться от него надо или, наоборот, идти за ним? Случайно ли это, или же надолго?.. Хотя бы скорей последний экзамен!.. Уехать, обдумать все вдалеке, если только можно такое до конца обдумать…

V

Пятое июня. Раннее утро. Из распахнутого настежь дачного окна дует по комнате. Кто-то толкает Сергея в бок, тянет одеяло. Он уже узнает голос сокурсника Бориса Мишенина, но окончательно проснуться никак не может. Наконец встряхивает головой, переворачивается с боку на бок, открывает глаза…

— Что тебе надо в такую рань? Если денег, то даже и не заикайся: нет их у меня.

— Сергей, ты меня обижаешь. Неужели бы я пришел к тебе с таким банальным вопросом!

— Ну ладно, выкладывай, раз уже разбудил.

— Представляешь, старик, приснился мне этой ночью…

— Что-о-о? Из-за этой ерунды ты меня разбудил! Ну, знаешь ли… Толкователь снов из меня такой же, как из тебя пианист: каждое утро стучишь в столовой, как дятел, «Чижика» и портишь аппетит.

— Во-первых, Сергей, ты судишь о моих упражнениях на рояле слишком пристрастно, ибо «Чижика» я исполняю со своими собственными, с вашего позволения — мишенинскими, вариациями. Вот именно — мишенинскими. А во-вторых…

Сергей звонко и от всей души рассмеялся.

— Виноват, Боря, сдаюсь… И сегодня, скажу тебе, у меня определенно повысится аппетит от твоих вариаций. Жаль только, на хороший обед денег нет. Значит, говоришь, мишенинские вариации…