Узкое ущелье как слуховая труба. Упадёт в одном конце камень — на другом конце слышен звук падения. Кеклик проклохчет, пустельга прокричит — эхо по всему ущелью замечется. Как сейчас: козлы только в ущелье вошли, а я уже давно слышу каждый их шаг. Как слышали они и мои шаги…

И шаги всех охотников, которые пытались их обмануть. Слышали и загодя уходили. И дожили до старости.

Потом рассказали мне, что в глубокую старину внизу ущелья у тропы над рекой висел сторожевой колокол. У колокола дремал воин. Но стоило только на тропе появиться врагам — он громко звонил. И колокольный звон летел по ущелью вверх, к началу, где было селение. Тревога, тревога! Пока недруги поднимались по склону, жители селения уже приготовили встречу. Потому ущелье и называется Занге-Дзор — Колокольное ущелье.

Ну что ж, когда-то ущелье спасло от раззора селенье в горах. Может, теперь спасёт и козлов?

ДУШИСТЫЙ УРАГАН

Горы. Мы поспешаем верхами по одной из тех троп, о которых романтически настроенные туристы говорят: «Ты на тропе — как слеза на реснице». А местные горцы попросту: «Пронеси, господи!»

Левое стремя чиркает о камни стены, правое плавно плывёт над пропастью. Кони вспотели от страха и дёргаются всякий раз, когда из-под копыт выворачиваются камни и скачут вниз. Внизу — глубоко-глубоко, так что дух захватывает — гудит река. И слышно, как по дну ее глухо тукают камни.

Между тропой и рекой курчавый лесок. Лес на каменной стене! В него-то и торопимся мы. судорожно сжимая коленями лопатки коней и успокоительно похлопывая их по горячим, потемневшим шеям.

Кажется, пронесло! Лес накрыл нас пятнистой тенью и вымостил тропу паркетом из жёлтых и лиловых бликов. Но вихрь ударил в лицо, и сразу закружила метель! Белые хлопья залепили глаза, обрушились белым ливнем на головы, плечи, колени. Кони мгновенно покрылись снегом. Но каким снегом — душистым и нежным!

Вихри ветра кружили жасминовые лепестки. Лепестки то текли и струились, то обрушивались водопадами, то закручивались смерчами и воронками. Словно кто-то швырял и швырял их охапками или вытряхивал из мешков и корзин. Метался ветер, куролесила метель, неистово ревела река.

Весь склон был в кустах отцветающего жасмина. Всё было усыпано пахучими лепестками. Купы кустов, как зелёные тучи, сыпали «снегом». Ветер-сквозняк подхватывал «снег» и закручивал его то в тугой жгут, то расшвыривал, как перо из перины.

Всё пропахло жасмином. Сгребаем лепестки с коней пригоршнями и рассыпчатыми снежками швыряемся друг в друга. Вокруг лошадиных тяжёлых копыт взлетают «снеговые» фонтаны.

У камней намело сугробы из лепестков. Стволы и сучья побелели, словно от инея. Хоть на лыжах катайся или лепи снеговика!

Бушует весёлая жасминовая метель. В глазах мельтешит и засвистывает в ушах. Завивает, кружит, заносит.

И удивительно и смешно.

ОЗЕРО

Усталый путник даже в горах не увидит ничего интересного. Шагаешь, придавленный тяжестью рюкзака, и перед глазами одно лишь мельканье твоих же пропылённых ботинок. Капли пота дрожат на ресницах, липнет рубаха к плечам. Хватаешь ртом ветер, как струю холодной воды, а в висках тупо стучит, и сердце комком ртути тяжело ворочается под рёбрами. Тут мимо всего можно пройти равнодушно: измученному не до красот.

И я прошёл бы. но стало невмоготу, доконал проклятый подъём. И сбросил я свой чугунный рюкзак на берегу горного озера. Отдышавшись, бросился, конечно, ублажать тело: пить, мыться, прохлаждаться на ветерке. Тело умеет держать нас в узде. Только зазевайся, так всю жизнь к будешь только тем и занят, что ублажать его капризы. И станет твой разум на побегушках у живота.

Холодной водой не напьёшься, надо чай затевать. И тут на дымок костерка моего свернул чёрный пастух, гнавший с водопоя отару овец. Овцы текли под уклон курчавой жёлтой рекой, огибая серьге глыбы камней и нацеливаясь в зелёные лощинки.

Чёрный пастух в чёрной бурке и чёрной папахе с длинной ярлыгой в руках долго смотрел на меня и молчал, а потом вдруг спросил: «Что ты видишь такими белыми глазами?»

У пастуха был облик библейского мудреца, и я не ожидал от него такого глупого вопроса. Но в самом деле: глаза мои на обветренном и багровом от горного солнца лице казались вылинявшими и белыми. И черноглазому пастуху не верилось, что такими глазами можно что-то увидеть.

Мне самому стало уже интересно: а что я, в самом деле, увижу? В городах мы отвыкаем всматриваться. Картины торопливой и суетной жизни мелькают, как в окне скорого поезда: глаза б не глядели?

Напившись чаю, мы расстались друзьями. Пастух свистнул кудлатого пса с обрезанными ушами, запрыгал вниз к своему стаду, а я сел на камень и стал смотреть на озеро своими белыми глазами.