Читаем Поющий бархан полностью

Внизу я первым делом заглянул в чашу. И в чаше увидел то, о чём много раз слышал, но не видел ни разу в жизни.

В прозрачной воде, среди пены и брызг, лёгкие и блестящие, как пузырьки воздуха, плясали жемчужины! Всякие: крохотные — с булавочную головку, средние — с горошину, и большущие — с яйцо голубя. Я выловил их полную горсть: круглых, овальных, поблёскивающих словно комочки ртути. То тускло-серых, то розоватых, чуть голубых или желтых.

Сотни лет толклись в чаше с водой беспокойные песчинки и медленно, страшно медленно, обрастали солями.

Сотни лет. несколько человеческих жизней… В полной темноте, в брызгах и пене, среди гудения каменных стен, ни на мгновение не останавливаясь. Скрытно, неслышно, невидимо, неизвестно для чего и кого, песчинки превращались в жемчужины. Но как они беззащитны, как их легко погубить — стоит лишь сунуть в карман. Ещё и до выхода не успеешь дойти, как превратятся жемчужины в жалкие тусклые комочки, похожие на грязные камешки. Для жизни им нужен мрак и подземные водопады с клокочущей и бурлящей водой.

Наслышан я был про жемчуг подводный, а довелось увидеть жемчуг подземный.

Поющая соль

И в этот раз я был не один. Спутник мой новичок под землей — и его всё удивляет. Очень поразили его стены подземного коридора: они были снежно-белого цвета и мраморно мерцали в луче фонаря.

— А я думал, что под землёй всё только чёрное!

Но больше всего его удивила и напугала подземная тишина. Он нарочно громко топал ногами, чтобы её заглушить. Когда мы останавливались, он говорил:

— Вот не думал, что я так громко дышу!

И добавлял:

— А я слышу, как у тебя сердце стучит!

Сердце и я слышал: стучит. Как кулаком в дверь!

Мы шли, а он наступал мне на пятки, то и дело тыкал рукой в плечо и шептал:

— Ой, как тихо. Я слышу, как моргаю глазами. Слышу, как улыбаюсь!

Я останавливался, гасил фонарь и вслушивался изо всех сил. Нет, я не слышал своей улыбки — только дыхание и стук сердца.

— Мерещится! — говорил я.

На развилке коридора он схватил меня за плечо и задышал в ухо:

— Слышишь? Поют…

— Может, капли звенят?

— Нет, поют.

— Может, бьётся под потолком летучая мышь?

— Нет, поют!!

На этот раз и я услыхал. Даже скорее ощутил, чем услыхал. Что-то впереди неясно звучало. Мы ускорили шаг: пение приближалось. Идём, упираясь руками в холодные белые стены. Да, впереди поют! Или играет орган. Звуки торжественные. плавные, величавые. То отдаляются, затихают, то вдруг растут, накатываются, гудят. Мы слушаем, сдерживая дыхание.

Неожиданно наступает тишина, и свет фонаря проваливается пустоту, Большой грот. Я шарю фонарём, пытаясь на щупать лучом стены, но стен нет. Вокруг нас только молчаливые голубые колонны, поддерживающие невидимый потолок. Поднимаю фонарь: над головой гирлянды белых сосулек. Длинные и короткие, толстые и тонкие, прямые и искривлённые. Луч скользит по ним, и кажется, что они колышутся.

И вдруг там, среди зарослей сосулек, тихо загудела невидимая труба. Гудит она всё громче и громче, звук накатывается как волна, заполняет весь зал: вот-вот треснут голубые колонны и обрушатся белые сосульки!

— Я слышу, как поднимаются дыбом волосы! — кричит товарищ.

Да, у нас обоих шевелятся волосы. Нет, не от страха, а от сильного встречного ветра — подземного сквозняка!

Мы понимаем, что это он, ветер, поёт, и гудит, и засвистывает в сосульках, и, может, хлещет по ним тысячами песчинок.

Бью кулаком по кончику длинной сосульки — она раскалывается и стучит по камням. Так и есть: в середине сосулька пуста! Она и в самом деле похожа на трубку органа. Но сделана трубка не из металла а из… соли! Это соляная пещера, тут всё из чистой поваренной соли. И стены, и пол, и потолок. Всё белое, голубое и розоватое.

Торжественно гудит соляная пещера.

Наши сердца радостно стучат— как кулаком в дверь.

И мы глупо лижем осколки сосулек — соль, чистая соль!

Цветы под землей

Но тесной угловатой норе протиснулся я в широкую пещеру. С трудом разогнул замлевшую спину, сел на ледяную тумбу и зажёг фонарь. Да так и остался сидеть, как примороженный!

Колыхнулась от света чёрная пустота — и поднялись по сторонам белые невиданные цветы! Белее снега, затейливее инея, тоньше, чем паутина. Такие нежные, что страшно шагнуть, страшно задеть, страшно громко сказать! Да, не всё под землёй только каменно, угловато и грубо. Не всё грязные лазы, тесные норы, заляпанные глиняной жижей. Вот оно — чистое, тонкое, зыбкое!

Смотрю растерянно и даже испуганно. И родится ж такое посреди грязи и мрака!

Говорят, что нет ничего нежнее живых цветов. Они закрываются от капли дождя, тускнеют от ветерка. Мимоза капризно вянет, если её чуть коснуться рукой.

Но вот я вижу кое-что понежнее живых цветов — это цветы мёртвые, ледяные. Цветы глубокой, тёмной, холодной пещеры.

Нечего и пытаться их сорвать— они тотчас рассыплются в прах, обратятся в лёгкое облачко ледяной пыли. Их даже тронуть нельзя.