Читаем Поэты и убийцы полностью

Судья сконфуженно поерзал на скамеечке.

— Сказать по правде, господин, я написал его больше десяти лет назад. Боюсь, сейчас мне не удастся припомнить ни единой строфы. Но если вы позволите, я пришлю вам копию, чтобы...

— Вам не стоит себя утруждать, Ди. Позвольте мне сказать прямо, что это, скорее всего, плохие стихи. Будь там хоть несколько хороших строк, вы ни за что бы их не забыли. Скажите, вы читали «Императорский рескрипт командирам и солдатам Седьмой армии»?

— Я знаю его наизусть, господин! — воскликнул судья. — Это вдохновляющее послание отступавшей армии переломило ход битвы, господин! Его торжественные первые строки...

— Совершенно верно, Ди. Вы никогда не забудете этот текст, потому что ритм его хорошей прозы совпал с пульсацией крови каждого воина в армии, от генералов до рядовых пехотинцев. Вот почему народ до сих пор декламирует его по всей империи. Между прочим, это я набросал для его величества императора проект этого произведения. Итак, Ди, вы должны изложить мне свое мнение по поводу административного устройства на местах. Я, знаете ли, неизменно получаю удовольствие от бесед с молодыми чиновниками. Всегда считал одним из многих недостатков высокого положения при дворе то, что мы теряем связь с должностными лицами из глубинки. И особенно меня интересуют проблемы уездов, Ди. Конечно, это самый нижний управленческий уровень, но первоочередной по важности.

Он медленно опустошил свою чашку под завистливым взглядом судьи Ди, старательно вытер усы, улыбнулся, будто что-то вспоминая, и продолжил:

— Я, знаете ли, и сам начинал уездным судьей! Правда, успел послужить только на одном посту, потому что написал доклад о судебной реформе, и меня сразу повысили до наместника на юге, а потом перевели сюда, в эту самую провинцию. Времена тогда беспокойные были, как раз Девятый принц восстал, двадцать лет назад. А сейчас мы с вами сидим в его старом дворце. Да, Ди, время летит. Ну а потом я опубликовал критические заметки на труды классиков и был произведен в чтецы Императорской академии. Был допущен сопровождать его величество в августейшей ревизионной поездке по западным провинциям. В этом путешествии я сочинил свои «Оды на горах Сычуань». До сих пор полагаю, Ди, что это мое лучшее поэтическое произведение.

Академик чуть ослабил ворот своего платья, обнажив толстую, крепкую шею, и судья вспомнил, что в молодости его собеседник был также известен как борец и мечник. А тот взял со стола раскрытую книгу.

— Вот, нашел тут у Ло на полках сборник стихов советника Хвана о сычуаньских пейзажах. Он путешествовал по тем же местам, что и я. Очень интересно сравнивать наши впечатления. Его версия довольно хороша, хотя... — Он склонился над страницами, а потом покачал головой. — Нет, эта метафора не кажется мне верной... — Неожиданно вспомнив о госте, он поднял глаза и с улыбкой проговорил: — Мне не стоит утомлять вас этим, Ди. Без сомнения, до ужина у вас еще множество дел.

Судья Ди поднялся. Академик тоже встал и, невзирая на протесты гостя, настоял на том, чтобы проводить его до двери.

— Я получил от нашей беседы истинное наслаждение, Ди. Мне всегда интересны воззрения молодых чиновников. Они, так сказать, заставляют посмотреть на все свежим взглядом. До вечера!

Судья Ди поспешил в сторону правого крыла, потому что его пересохшее горло настоятельно требовало чашечку чая. В открытую галерею выходило множество дверей, но он напрасно заглядывал в каждую из них, ища слугу, который мог бы отвести его в покои придворного поэта. Наконец его взгляд упал на худого человека в выцветшем сером халате, который кормил золотых рыбок у гранитной чаши в конце галереи. Еще на нем была плоская шапочка с тонкой красной отстрочкой. Это наверняка был один из слуг его коллеги. Судья подошел к нему и спросил:

— Скажи, где я могу найти достопочтенного Чана Ланьпо?

Тот поднял голову и с головы до пят окинул судью взглядом странно неподвижных глаз с тяжелыми веками. Потом нерешительная улыбка искривила его тонкие губы над тонкой жиденькой седеющей бородкой, и он невыразительным голосом сказал:

— Он здесь. Собственно говоря, я и есть Чан Ланьпо.

— Тысяча извинений, господин! — Судья Ди быстро извлек из рукава визитную карточку и с низким поклоном вручил поэту. — Я пришел выразить вам свое почтение, господин.

Поэт отсутствующим взглядом смотрел на карточку, держа ее в тонкой, исчерченной синими жилками руке.

— Весьма любезно с вашей стороны, Ди, — без интонаций сказал он и, показывая на чашу, произнес более оживленным голосом: — Поглядите на эту маленькую рыбешку под водорослями в углу! Заметили ли вы, какой ошеломленный взгляд у ее больших выпученных глаз? Он напоминает мне нас самих... сбитых с толку наблюдателей. — Затем он поднял глаза под тяжелыми веками. — Прошу меня простить. Понимаете, золотые рыбки — одно из моих увлечений. Рыбки заставляют меня забыть о манерах. Сколько времени вы уже провели здесь, Ди?

— Я приехал позавчера, господин.