Читаем Подземные. Жив полностью

кусок нашей переписки от которого я вдруг каким-то величием ее пера жалею себя, видя себя как и ее потерянным в страдающем невежественном море человеческой жизни чувствуя даль от нее кому следует быть ближе всех и не зная (нет не на этом свете) почему отдаленность вместо и есть это чувство, мы оба сплетены и потеряны в нем, как в море под водой —

– намеки на наши записи снов или рассказы снов когда просыпаешься, все в самом деле странные сны и (будущее покажет) дальнейшая наша мозговая связь, с телепатией образов совместно закрытыми глазами, где это будет показано, все мысли встречаются в хрустальной жирандоли вечности – Джим – все же мне к тому же нравится ритм чтоб видеть сны, чтобы проснуться, и льщу себе у меня в любом случае ритмичная девчонка, на моем метафизическом домашнем столе —

– отголоски того замечания нью-йоркской девицы а теперь исходит от робкой покорной Марду не столь уж невероятно и я впрямь принимаюсь охорашиваться и верить в это (О покорная бумага букв, О время когда я сидел на бревне возле аэропорта Айдлуайлд в Нью-Йорке и наблюдал за вертолетом снижавшимся с почтой и пока смотрел я видел улыбку всех ангелов земных что написали буквы упакованные в его грузовом отсеке, их улыбки, в особенности моей мамы, склоняющейся над милой бумагой и ручкой чтобы связаться по почте со своей дочерью, ангельская улыбка словно улыбки работниц на фабриках, всесветное блаженство ее и мужество и красота ее, признания коего факта мне не следует даже заслужить, относясь к Марду так как я к ней относился) (О простите меня ангелы небес и земли – даже Росс Валленстайн попадет на небеса) —

– вновь я впечатлен и думаю, она там тоже, впервые само-осознает писание письма писателю —

а почта принесла его только гораздо позже, после того как я ее уже увидел, письмо утратило следовательно свое плотное воздействие на которое была надежда

– в это мгновение моя тупая фантазия о нас двоих (после того как все пьяницы мне пьяночертеют и город осточертеет) и появилась, хижина посреди лесов на Миссисипи со мною, к чертям линчевателей, антипатии, поэтому я написал в ответ: «Я надеюсь ты под этой строчкой (зверьки в темные теплые норки) имела в виду ты окажешься той женщиной которая сможет в самом деле жить со мною в глубоком уединении лесов наконец и в то же время заполучить блистательные Парижи (вот оно) и стареть вместе со мной в моем особнячке мира» (вдруг видя себя этаким Уильямом Блейком с кроткой женою посреди Лондона ранним росистым утром, Крэбб Робинсон входит с какой-то еще граверной работой но Блейк блуждает в собственном видении Агнца за столом с остатками завтрака). – Ах прискорбная Марду и никогда ни мысли о том что бьется у тебя во лбу, который мне следует целовать, боль твоей собственной гордости, довольно XIX-векового романтического общего трепа – детали вот жизнь всего этого – (мужчина может вести себя глупо и превосходственно и изображать большую шишку XIX столетия доминирующую над женщиной но это ему не поможет когда дело близится к развязке – утрата которую дева вернет, она таится в ее глазах, ее будущая победа и сила – с его же губ мы не слышим ничего кроме «конечно же любви») – Ее заключительные слова прекрасный пастишпатисс, или пирожок, такого вот —

и самое жуткое, самое странное, центральнее всего – обведенное само по себе, слово, ПОЖАЛУЙСТА – ее последняя мольба о чем никто из нас и не подозревал – Я же ответил на это письмо тупой ерундою чушью собачьей что возникла во мне из гнева после инцидента с тачкой.

(А сегодня это письмо есть моя последняя надежда.)