Читаем Подозрение полностью

– Не сохранил ли ты трактата по астрологии? – спросил Берлах, когда Хунгертобель закончил.

Врач ответил, что может принести его завтра.

– Значит, история такова, – сказал задумчиво комиссар.

– Вот видишь, за мою жизнь я переглядел много снов, – продолжал Хунгертобель.

– Сны не лгут, – возразил комиссар.

– Сны-то и лгут, – промолвил врач. – Однако, извини меня, мне надо идти делать операцию. – Он поднялся со своего стула.

Берлах протянул ему руку.

– Надеюсь, не трахеотомию или как ты это там называешь.

Хунгертобель засмеялся.

– Паховую грыжу, Ганс. Эта операция нравится мне больше, хотя, честно говоря, она и труднее. Ну, а теперь отдохни. Обязательно. Ничто тебе так не поможет, как двенадцатичасовой сон.

Старик проснулся в полночь, когда у окна послышался шорох и в комнату ворвался ночной воздух.

Комиссар зажег свет не сразу, а пораздумал над тем, что происходит. Наконец он разобрал, что жалюзи медленно подняли вверх. Темнота, окружавшая его, немного осветилась, в неясном свете призрачно надулись занавески, затем он услышал, как жалюзи опять осторожно опустили. Его вновь окружила непроницаемая темнота полночи; однако он почувствовал, как какая-то фигура двинулась от окна к нему.

– Наконец-то, – сказал Берлах. – Наконец-то это ты, Гулливер, – и включил ночную лампу.

В комнате стоял в старом, запятнанном и изорванном сюртуке огромный человек, освещенный красным светом лампы.

Старик откинулся на подушки, сложив руки за головой.

– Я уже подумывал о том, что ты меня посетишь сегодня ночью. И уж, конечно, представлял себе, как ты умеешь лазить по фасадам домов, – сказал он.

– Ты мой друг, – ответил гость, – поэтому я и пришел.

У него была крупная лысая голова, руки, покрытые ужасными шрамами, свидетельствовавшими о бесчеловечных истязаниях, однако ничто не могло уничтожить величие лица этого человека. Гигант стоял в комнате, не двигаясь, легко наклонившись вперед, опустив руки; его тень призрачно лежала на занавесках, бриллиантовые глаза без ресниц с непоколебимой ясностью смотрели на старика.

– Откуда ты знаешь, что мне необходимо быть в Берне? – послышалось из разбитого, почти безгубого рта; в манере говорить чувствовалось, что он владеет многими языками, однако его немецкий был почти без акцента. – Гулливер не оставляет следов.

– Каждый оставляет следы, – возразил комиссар. – Я могу назвать твой. Когда ты в Берне, Файтельбах, у которого ты прячешься, опубликовывает объявление, что продает старые книги и марки.

Гигант засмеялся:

– Великое искусство комиссара Берлаха состоит в том, чтобы находить простое.

– Вот ты и знаешь свой след, – сказал старик. – Что может быть хуже, чем следователь, разбалтывающий свои тайны.

– Для комиссара Берлаха я оставлю мой след. Файтельбах – бедняк. Он никогда не научится обделывать дела.

Затем могучий призрак сел у кровати старика. Он полез в сюртук, вытащил большую запыленную бутылку водки и два стакана.

– Водка, – сказал гигант. – Давай, комиссар, выпьем вместе, мы ведь уже выпивали вместе.

Берлах понюхал стакан. Он любил иногда выпить рюмку шнапса, но как быть с совестью? Он подумал, что доктор Хунгертобель очень удивится, если увидит все это: гиганта и шнапс, да еще в полночь, когда уже давно нужно спать.

Гигант наполнил оба стакана.

– Надеюсь, лезть по фасаду дома было не очень трудно, – сказал комиссар, наморщив лоб. – Этот способ проникновения не совсем укладывается в рамки закона.

– Гулливера не должны видеть, – отвечал гигант.

– В восемь часов уже совсем темно, и тебя ко мне, конечно, впустили бы. Здесь ведь нет полиции.

– Я превосходно лазаю по фасаду, – возразил пришелец и рассмеялся. – По водосточной трубе и затем по карнизу.

Берлах покачал головой;

– Будем считать, что моя совесть чиста. Тебе повезло, что я на пенсии. В противном случае я должен бы тебя арестовать. Почему бы тебе не выправить документы? – продолжал старик. – Хотя я сам их не очень чту, однако порядок должен быть во всем.

– Я умер, – отвечал великан. – Меня расстреляли фашисты.

Берлах замолчал. Он знал, о чем говорил гость. Мужчины сидели в спокойном кругу света лампы. Часы пробили полночь. Гулливер налил водку. Его глаза искрились каким-то странным весельем.

– В один прекрасный, погожий день сорок пятого года я вспоминаю еще маленькое белое облачко, наши друзья-эсэсовцы не заметили, как я, окровавленный, выбрался из кучи пятидесяти расстрелянных арестантов и заполз в сирень. С этого дня я жил в темноте усыпальниц и погребов, и только ночь видела мое лицо и этот бедный, изорванный сюртук. Это так. Немцы убили меня, и я прочел у моей бывшей арийской жены, она уже умерла, извещение о моей смерти, полученное по почте. Оно было написано по всем правилам школ, в которых воспитывается этот цивилизованный народ. Мертвый есть мертвый, кто бы он ни был. А мертвецам, комиссар, не нужны документы. Давай лучше выпьем. Выпьем за наше здоровье.

Мужчины опорожнили стаканы. Человек в сюртуке налил еще и, взглянув на комиссара прищуренными глазами, спросил:

– Что ты от меня хочешь, комиссар Берлах?

– Я бы хотел у тебя навести справку, – сказал Берлах.