Наступили прозрачные сумерки. Ощутив неожиданную слабость, заключенный добрел до желтой песчаной полоски, которая начиналась почти у самой воды, и прилег, бросив себе под голову несколько сорванных полевых цветков и целую копну каких-то душистых растений. Он знал, что рано или поздно его найдут. Но знал также, что здесь его станут искать в последнюю очередь. И когда почувствовал, что сумерки накрывают его слишком быстро, быстрее, чем полагалось бы им по закону, слегка улыбнулся, поняв, что рассчитал все правильно. Конечно, он много не успел. Не успел, например, увидеть, как закрываются вечером кувшинки. Но в том-то и прелесть жизни, что она никогда не дает всего кому-то одному, а только каждому понемножку и потому у любого есть надежда получить от нее хоть небольшой, да подарок.

Когда патрульная машина снизилась над ним, он не пошевелился. Двое полицейских переглянулись, стукнувшись шлемами защитных скафандров.

— Какой ужас, — прошептал один, и внутренний динамик усилил его шепот в скафандре другого до оглушительного грохота.

— Будем его забирать?

— Сфотографируем и баста. Ты же видишь, здесь все счетчики зашкаливают.

Первый полицейский что-то переключил, очевидно, делая снимок. И машина метнулась вверх.

— Одного я не пойму, — проговорил его коллега, глядя, как удаляется зелено-желто-голубое пятно речного берега с черной фигуркой, лежащей лицом вверх. — Почему оно бьет наповал человека, это излучение Петерсона? Трава такая зеленая, я такую только на картинке в книжке да в старых фильмах видел, деревьев столько. Говорят, там и зайцы водятся. А человеку хана.

— Потому, что оно на человека и рассчитано. На его мозг. На свою голову его человек придумал, — и второй полицейский посмеялся над своими словами. — У кого мозгов поменьше, тот еще может к нему приспособиться. У кого совсем нет, тому вообще хорошо. А человеку крышка.

— И сколько лет уже прошло, а там, где бомбы упали, до сих пор человек не жилец. Говорят, тот, который сбежал, из образованных был.

— Угу.

— Как ты думаешь, — полицейский немного помолчал, будто решая, стоит ли беспокоить такими пустяками коллегу, а потом-таки выдохнул, — этот убегун, он что, скорой смерти себе искал? Хотел навернуться легко? Или наоборот, прожить хоть один день, да по-людски, как ему хотелось? Как всем нам хочется?

— Думаю, он по ошибке не в тот тоннель влез. А когда понял, что к чему, назад ему хода не было. Пожить день по-людски, чтобы умереть к вечеру? Придумаешь тоже. Ты лучше скажи, нам машину на стоянку вести или не вести?

Первый полицейский взглянул на какой-то прибор.

— Не вести. Двойная доза облучения по шкале Комкофеда. Никакой дезактивации не подлежит, подлежит списанию и уничтожению.

— Ух ты ж, совсем новая машина, и там полминуты, елки-моталки! Поворачивай к спецмогильнику.

Медленно, медленно под ними проплывала земля, закованная в серый асфальтобетон, утыканная исполинами городов-зданий. Изредка в этом сплошном дымящемся ковре можно было увидеть зеленую проплешину леса или поля. Место, на которое упала когда-то бомба Петерсона. Единственное напоминание о довоенном времени, когда каждый человек мог увидеть живое дерево. Последнее напоминание о войне. Проплешин было совсем немного. Но с борта машины они не казались красивыми. И хотя с такой высоты их можно было рассматривать без малейшего риска, насупленные полицейские старались в их сторону не смотреть.

«Света конец у каждого свой…»

ЛИСТЬЯ КАЛЕНДАРЯ

«Я, наверное, все-таки не поэт…»