Читаем Поднебесник полностью

Машину он оставил там, где всегда. У бывшего здания кинотеатра. Искореженные балки, торчащие веером в разные стороны конструкции. Как будто распустился здесь безобразный цветок разрушения. Снял показания с первого, оставленного им в прошлый раз датчика. И зашагал в сторону бывшего центра города. Он шел медленно, стараясь держаться середины захламленной для езды улицы. Кобуру с пистолетом передвинул на живот и расстегнул.

Я очнулся в жутком, сером, сворачивающемся в клубки хаосе. И долгое время никак не мог понять, что со мной? Почему у меня нет ни тела, ни головы, почему исчез окружающий мир, и в то же время я есть. Мыслю, чувствую, вижу, слышу. Испытываю страх и отчаяние. Сперва мне казалось, что кроме меня в этом напоминающем абстрактную живопись мире никого нет. А потом оказалось, что я все-таки не один. Нас семеро. Семеро выдернутых из жизни, не существующих по законам какой-то нелепой случайности людей. Потом мы объединились, чтобы сделать из окружающего нас нагромождения бредовых снов нечто приемлемое для жизни, не причиняющее лишних страданий. Но это было потом. На первых порах встреча принесла одни неприятности.

Город эвакуировали за несколько дней до взрыва. Сразу, как поняли, что с опытной станцией творится что-то неладное. Группа ученых оставалась на ней до конца. Каким был конец, теперь всем известно. Он снова вспомнил, как подхватило и швырнуло его на землю. Как, очнувшись, сразу вскочил и долго смотрел на лиловый желвак дыма, вспухший в том месте, где еще минуту назад был город. И понял все. Перевел взгляд на разбросанные на дороге обломки приборов, лежащую вверх тормашками машину. И потерял сознание снова. Дозиметр экстраизлучения у него давно к этому времени зашкалило. Строго говоря, в те минуты, когда он стоял, глядя в сторону города, не чувствуя ни боли от увечий, ни лучевого поражения, он был гораздо ближе к смерти, чем к жизни. Но вот выжил. И снова в городе. Точнее, на его руинах.

Я не знаю, кем надо быть, чтобы запроектировать экспериментальный реактор в центре мегаполиса. Сейчас трудно даже вообразить, что когда-то двухсотметровая зона отчуждения вокруг корпуса Б и козырьки из супербетона казались надежной защитой от любых неожиданностей. Вообще-то, ученых, занимавшихся разработкой станций, можно понять. Трудно представить себе что-то более безобидное, чем реакция Кроули-Джонса, идущая в замкнутом пространстве маленького, размером с наперсток, реактора. До тех пор безобидное, разумеется, пока не начнется дестабилизация пространственно-временной структуры окружающей среды. Теперь-то мы это понимаем. Думаю, и в том мире, откуда я сегодня жду гостя, это поняли. Штонь и Лютьенс пытались даже математически просчитать условия, при которых реакция экстрапространственного преобразования выходит из-под контроля. Я им сразу сказал, что у них ничего не получится. Что математика, которой мы все владеем, точно так не годится для выражения феноменов экстрапространства, как Евклидова геометрия не подходит для характеристики внутриатомных процессов. Максимум, что нам удалось бы — это построение математической модели некоторых вариантов соприкосновения экстрапространственных структур с ординарным пространством. А это практически ничего не давало.

Город. Конечно, никакого города не было. Груды развалин. Огромный кратер в том месте, где раньше возвышался корпус Б. Когда он впервые увидел фотографии, сделанные со спутника, они его потрясли. Полная иллюзия, будто кто-то играл в кегли, хаотически, бессмысленно, испытывая свою силу и глазомер на домах, скверах, мостах. Ударная волна от взрыва в одну и две десятых килотонны не могла натворить такого. Впрочем, это было не единственной неожиданностью, с которой потом довелось столкнуться во время изучения последствий и причин катастрофы.

Ему не нравилось многое в этих работах. Прежде всего, почти маниакальный интерес военных к тому, что совершенно очевидно не могло быть воплощено в оружие. Разве что в орудие самоубийства. Не нравилась негласная установка подгонять ни в какие рамки не лезущие факты под официальную версию случившегося. Не нравилось то, что любые действия в пораженном районе очень жестоко и бестолково контролировались целым рядом бюрократических инстанций. А больше всего пугала и угнетала его перспектива полной дезактивации пораженной территории. Потому что город все-таки был.

В первый раз он почувствовал это, как сон наяву, когда развалины подернулись вдруг маревом, как от нагретого воздуха, и стали одна за другой исчезать. А на их месте возникла широкая улица, обсаженная липами, голубое небо, красивые, будто новенькие, дома. Это не могло быть галлюцинацией. Шумели прохожие, катили машины. А в двух шагах от него стоял и говорил ему что-то тот, чью смерть он давно причислил к самым ужасным событиям своей жизни. Тот, кто подгонял его, буквально выталкивая со станции, незадолго до взрыва. И он уже почти разобрал слова. Как неожиданно все подернулось пеленой и начало растворяться в сером тумане реальности.