Под утро лишились жизни семь человек — помощники и секретари бывшего предводителя Народно-демократической партии. В рассветных сумерках гвардейцы погрузили трупы в мебельный фургон и увезли. Потом вспомнили еще о двух приближенных. Фургон уже укатил, поэтому этих Джандад приказал закопать у стены на заднем дворе.

Оперативные группы разъехались по городу. Скоро в тюрьму Пули-Чархи поступило пополнение. Это были родственники Генсека, представители ветви буран клана тарак пуштунского племени гильзай. Мужчин расстреляли сразу, женщин отправили в застенок.

* * *

Вздохнув, Нур Мухаммед Тараки коснулся перышком бумаги и осторожно провел извилистую линию. Потом еще одну. И еще.

Хорошо пишет, мягко…

КАБУЛ, 8 ОКТЯБРЯ 1979 г

Он давно не брался за перо. И вот — пришла такая мысль. Несвобода оставляет много свободного времени. Правда, ноет душа от тоски, трудно сосредоточиться… но ведь работа увлекает! Стоит только начать, и слова потекут!.. Поначалу с запинками, трудно… неловко цепляясь, мешая друг другу… Мало-помалу они отогреются и оживут, как оживает сонно скукожившаяся на ледяном ветру пчела, если взять ее в ладони… Они зашумят, заторопятся, запоют! Уже не нужно следить за ними, подстегивать и гнать вперед — они сами, сами найдут дорогу, сами выткут тот волшебный ковер смысла, которым когда-нибудь восхитится прилежный читатель!..

Размышляя, он разрисовал пару листов красивыми виньетками. Взял третий и написал несколько случайных фраз — сначала стилем насталик, потом стилем насх. Может быть, ему следовало стать каллиграфом? Усмехнулся, вспомнив про гератских писцов… Да, лучше было бы стать каллиграфом. Для выходца из семьи небогатого скотовода — это хорошая карьера… Революция, — написал он стилем насталик. Да, революция… Никудышный из него получился революционер. Каллиграф, возможно, получился бы лучше… Революционер не может быть идеалистом. Конечно, ему приходится говорить об идеалах — о свободе, о равенстве и братстве! Но это всего лишь слова, беспрестанно и беззастенчиво повторяемые слова! За слова отвечает язык! А руки в это время должны так же беспрестанно и безжалостно сеять смерть и неволю!..

Вообще-то, он старался. Он старался быть безжалостным. Изо всех сил старался. Но, как говорится, если ты родился ослом, тебе не стать лошадью… Выжигал в себе все человеческое — и все равно остался идеалистом. Поэтом. Писателем…

А если бы не было революции?

Он только сейчас об этом задумался… Прежде казалось — все идет правильно. Есть стена — ее нужно проломить. Как ее проломить? — она ощерилась железом, сталью, ее охранники беспощадны, бесчеловечны!.. Все-таки проломили. Оказалось — полдела. Есть еще враги, их нужно уничтожать. Начали уничтожать… Скосили десяток — выросла сотня. Скосили сотню — появилась тысяча. Куда ни брызнет их поганая кровь — там новая поросль!..

Но откуда столько врагов? Почему их не было раньше? И вообще — как жил народ без них, без революционеров? Разве только страдал и мучился?..

Он решительно придвинул чистый лист, занес перо и… и, посидев так минуты полторы, отложил ручку.

Все сгорело в душе. Все испепелилось. Когда-то она волновалась, кипела!.. Сейчас — как будто деревяшка в груди. Комок глины. Стучи не стучи — не достучишься…

Все кончено.

На самом деле — все.

Ах, если бы можно было отказаться! — отказаться от власти, отказаться от самого себя — такого выгорелого изнутри, такого опустошенного!..

Он старик… жизнь прошла… и что же — прошла даром?..

Тараки вздрогнул и прислушался.

В замочной скважине ерзал ключ. Щелкнул замок, дверь открылась.

На пороге стоял офицер. За ним теснились еще какие-то люди.

Офицер прошел в комнату, и Тараки с некоторым облегчением узнал старшего лейтенанта Рузи из подразделения охраны. Бывшей его охраны.

— Нам поручено перевести вас в другое место, — сказал Рузи. — Там вы будете в большей безопасности.

Именно так, безлично. Ни тебе «товарищ Генеральный секретарь». Ни хотя бы даже «товарищ Тараки»…

Из-за его спины появились еще двое — как-то нерешительно вошли. Этих он тоже знал — старший лейтенант Экбаль, лейтенант Хадуд… Хадуд держал за спиной какую-то белую ткань. Простыня, что ли? Зачем?

Тараки растерянно переводил взгляд с одного лица на другое. Ему так хотелось верить в сказанное!..

— А мои вещи?

— Там есть все необходимое, — ответил Рузи. — Вам ничего не понадобится. Постель мы принесем позже.

Тараки судорожно вздохнул.

— Хорошо… я вам верю…

Он тяжело поднялся, протянул руку, показал на черный кейс, стоявший в углу.

— Я вас попрошу… тут деньги и кое-какие украшения. Проследите, пожалуйста, чтобы это передали жене.

Рузи успокоительно кивнул. Успокоительно и фальшиво.

Генсек почувствовал противную дрожь. Его человеческая составляющая — разум — говорила ему, что через несколько минут он будет мертв. Животная — вопила и билась, требуя жизни!

За что его убивать? Он ни в чем не виноват. Может быть, сказать им это? Может быть, они поверят, что он… что он не…

Чего стоят сейчас слова?