— Ты как с братом разговариваешь! Между прочим, я тебя просил не говорить, что я приехал! Все равно я завтра уезжаю!

— Я и не говорила! — нахально соврала она.

— Ага, не говорила!.. — нехотя поднес трубку к уху. — Алло!

* * *

Они медленно шли по неширокой тихой улочке, на которой Плетнев вырос. Справа в прорехах садовой зелени виднелась где голубая, а где сине-черная глыба моря. Там, где к ней приближалось закатное солнце, глыба кипела золотом.

Он посматривал на Лизу и понимал, что она осталась такой же милой, какой была прежде. Курносая круглолицая девушка двадцати двух лет. Несколько трогательных детских веснушек. Стриженые светлые волосы. Взгляд открытый, ясный, наивный. Ни дать ни взять — комсомолка. Но говорит немного игриво, по-женски. Иногда ни с того ни с сего обижается… Что-то рассказывает — так, будто он должен быть в курсе всех последних местных событий… громко поражается, если вдруг Плетнев чего-то важного не слышал.

Говорила Лиза быстро, горячо, спеша удивить его новостями — но все сказанное казалось Плетневу заранее известным, и оттого, что приходилось подтверждать ожидаемое ею удивление кивками и улыбками, ему вовсе не становилось радостно, а, наоборот, томила неясная тоска.

Да и вообще он не чувствовал радости от встречи — ни сейчас, после долгой прогулки, ни в первую секунду, когда встретились, как прежде, у почты под часами. Лиза осталась точно такой как была, а он теперь не испытывал нежности к ней. Следовало, вероятно, заключить, что сам он переменился за те полгода, что прошли со времени их разлуки. Он вышел из самолета на родную землю — и все, чем жил последние месяцы, стало казаться невозможным в реальности, небывалым, а воздух родины был свежим, настоящим!.. Сейчас он понимал, что Кабул действовал как наркотик. Навеянный им сказочный восточный сон был настолько ярче мирной жизни Союза, что именно сон казался теперь явью, а истинная реальность на его фоне выглядела тусклой, пресной и довольно печальной.

— А Леночку Корзинцеву помнишь? — спросила она.

Плетнев старательно сморщился и закатил глаза.

— Ну Ленку же Корзинцеву! Она на год старше меня училась! За ней все мальчишки бегали!

— Рыжая, что ли? — уточнил он.

— Ну какая же рыжая! Рыжая — это Флюрка Согдиева! Она вышла за Кешу Корнилова, они в Ставрополь уехали. Леночка Корзинцева! С глазами вот такими синими! Помнишь?

— С глазами? М-м-м… Нет, не помню.

Лиза топнула ногой.

— Ой, ну ладно! Так я и поверила!.. В общем, неважно. Короче говоря, у нее уже двое детей. А муж пьет. Представляешь? — она сделала страшные глаза. — Вот ужас-то! Я бы в жизни такого не потерпела!

— Это точно, — согласился он. — Ужас.

Дошли до угла, и Плетнев понял, что она собирается следовать дальше. Он замедлил шаг и спросил:

— Ты в парк хочешь идти?

— Ну да, — недоуменно ответила она. — А ты не хочешь?

— Понимаешь, — сказал он, морщась. — Мне еще собраться надо. Отцу обещал там кое-что помочь… Может, в следующий раз, а?

Она взглянула на него и разочарованно пожала плечами. Они свернули и вошли во двор.

Сгущались сумерки, запах палой листвы горчил на губах. Остановились у подъезда.

— Ну вот, — сказал он, перетаптываясь. — До свидания.

— Ты московским едешь?

Он кивнул.

— Я приду? — робко спросила она.

— Не надо…

Лиза старалась бодро улыбаться.

— Я тоже не люблю, когда провожают!.. Нервы одни… Лучше приезжай поскорей. Приедешь?

Он пожал плечами.

— Ну да. Наверное…

— Приезжай к лету! — оживленно воскликнула Лиза. — Опять на дикий берег будем ездить! Помнишь, как хорошо было?

— Конечно…

Она протянула руку и нежно коснулась его ладони.

— Правда, приезжай! Я тебя ждать буду…

— Ну да, да, — сказал он, переминаясь и чувствуя в груди какое-то едкое жжение. — Ну, пока!

Потом через силу улыбнулся, кивнул и быстро пошел прочь.

Плетнев знал, что она смотрит вслед. И знал выражение ее лица — и грусть, и надежда.

Жжение в груди не унималось, а нарастало.

Он резко обернулся.

— Лиза!

Лиза уже отвела взгляд, но после оклика радостно вскинула глаза.

— Слышишь? — ожесточенно крикнул он. — Не надо меня ждать! Не надо!..

И шагнул за угол.

Попутчик

Плетнев протянул проводнице билет. Рядом с ней стоял скучноватого вида крендель в сером костюме. Судя по всему — коллега.

— Паспорт, — бесцветно сказал он.

Это был хорошо знакомый тон — предельно корректный. Каким в метро остановки объявлять.

Ухмыльнувшись, молча сунул ему удостоверение. Крендель исследовал фотографию, потом улыбнулся краешком губ и моргнул по-свойски.

— Прошу вас…

В вагоне приятно пахло. Он с лязганьем отворил дверь купе, поставил сумку. И снова вышел на перрон.

— Ну? — вопросительно сказала мама, осторожно трогая пальцами рукав пиджака, и вздохнула: — Уезжаешь…

— В апреле в настоящий отпуск приеду, — бодро сказал Плетнев. — На месяц. Примете?

Она грустно усмехнулась.

— Ой, Сашенька, мальчик ты мой!.. Ну неужели же не примем!

Отец фыркнул, недовольно полез за папиросами.

— Посмотри, какой лоб вымахал. А ты все «мальчиком» его!

И сердито чиркнул спичкой.

— Для меня Саша всегда мальчик, — сказала мама. — Ты ведь не против?

— Нет, мама, я не против…