Читаем По тылам врага полностью

Через несколько минут показались и сами велосипедисты. Держа руль одной рукой, солдат беспечно наигрывал на губной гармонике какую-то мелодию. Пропустив их мимо себя метров на пять, Горбанев выстрелом из бесшумной винтовки снял солдата. Его велосипед попал под велосипед офицера, и тот тоже упал. Выскочив на дорогу, я скомандовал: «Хенде хох!..», но офицер (как потом выяснилось, он был в звании капитана) оказался матерым воякой. Несмотря на неожиданное падение, он не растерялся и, выхватив гранату, метнул ее в нашу сторону. Все это произошло мгновенно... Прогрохотал взрыв. Я услышал, как вскрикнул Горбанев, и сам почувствовал острую боль в затылке. За воротник потекла теплая струйка крови... Пришлось нажать на спуск пистолета, а не то офицер мог бы метнуть вторую гранату и, подняв тревогу, доставить нам много неприятностей.

Оттащив раненого Горбанева, а также трупы гитлеровцев и велосипеды подальше в чащу леса, мы тщательно засыпали хвоей и затоптали следы крови на дороге, чтобы в случае чего гитлеровцы не сразу нашли место, где только что произошла короткая схватка.

Моя рана оказалась не очень серьезной. Маленький осколок попал в голову. После перевязки кровь перестала течь, и только в глазах еще несколько часов плыли радужные круги да одно ухо словно бы заложило ватой. Хуже было с Горбаневым. Граната разорвалась у него за спиной, и осколками была сильно повреждена правая нога. Ясно было, что ходить он теперь не сможет. А что если там, в гитлеровском штабе, слышали взрыв гранаты и сейчас уже поднята тревога?!

Но, к счастью, все обошлось благополучно.

— Взрыв был глухой. Ведь в лесу. Из штаба на поляну, правда, вышли несколько гитлеровцев, — рассказывал подошедший Коваль, — но постояли, посовещались и ушли, посчитав, видно, что ничего особенного не произошло...

В полевой сумке гитлеровского капитана мы нашли карту, испещренную какими-то условными значками, и несколько опечатанных документов. Но нам нужен был «язык»...

Рано утром следующего дня Громов сообщил, что по дороге к штабу двое солдат и ефрейтор гонят телку.

— Взять ефрейтора!.. [105]

Как и накануне, едва только все трое миновали Васильева и Пакшина, один из солдат был убит. Второй солдат и ефрейтор, услышав команду «Руки вверх!», бросились бежать. Перед ними на дорогу выскочили я и заменивший Горбанева матрос Коваль. Коваль схватился с солдатом врукопашную, а ефрейтор, что-то крича, кинулся с дороги в лес. Я считался в ту пору неплохим бегуном, не раз до войны занимал на соревнованиях призовые места, но и то еле-еле его догнал. И только услышав за спиной короткое «Хенде хох!», сказанное тоном, который не предвещал ничего хорошего, гитлеровец остановился и поднял руки. Тут подоспел Пакшин. Ловкая подножка (недаром же нас в отряде тренировали самбо), и ефрейтор грохнулся наземь. Вынув из кармана заранее припасенный каждым разведчиком кусок парашютного шнура, Пакшин надежно «спеленал» гитлеровца, и, подхватив его на руки, мы поспешили к дороге.

Тут, как и вчера, все уже было прибрано, и мы направились в лес, где лежал раненый Горбанев. Матрос Коваль с поцарапанным лицом рассказал по дороге о своей борьбе с солдатом.

— Здоровый оказался, черт. Свалил я его, так царапаться стал, словно баба. Вон как физиономию отделал. Саднит вся. Пришлось «успокоить»...

Что же. Коваль поступил правильно. Никто этого немца к нам не звал. Сам пришел. А с такими у нас разговор короткий.

Неся на руках раненого Горбанева и «языка», мы двинулись в обратный путь.

Сначала ефрейтор плакал, считая, по-видимому, что его ждут «большевистские зверства», о которых неумолчно твердила геббельсовская пропаганда. Немалого труда стоило убедить его, что ничего плохого ему не грозит. На вторые сутки мы на переходах уже развязывали его и «пеленали» только на привалах, когда все, за исключением часового, спали. Ефрейтор заметно повеселел, стал разговаривать. Выяснилось, что до войны он работал ветеринарным врачом, поэтому-то штабное начальство и послало его в сопровождении двух солдат в ближайшее селение выбрать теленка на жаркое. В штабе он служил артиллерийским писарем. Это нас немало порадовало: ведь писарь обычно знает куда больше, чем иной офицер. Заботились мы о «языке», пожалуй, [106] больше, чем о самих себе. Дали ему даже ватные штаны и куртку, чтобы не простудился. К этому времени у нас уже кончились продукты. Только у меня сохранилось несколько плиток шоколада. Так в течение всего времени, пока мы добирались к своим, я делил этот шоколад между раненым Горбачевым и ефрейтором. Сами же мы только пояса потуже затягивали. А когда голод становился особенно нестерпимым, сосали кусочки льда или снега.

Командование 174-го горно-стрелкового полка, которому мы, возвратившись, передали ефрейтора и документы, взятые у убитого гитлеровского капитана, не могло нахвалиться «языком». Бывший артиллерийский писарь дал весьма ценные показания. Он сообщил, в частности, что на высоте 1017 у противника расположен штаб подразделения, которое держит оборону на этом участке. Решено было захватить высоту.