Читаем По пути Ясона полностью

В сопровождении Решита мы отправились к холмам Капидага, рассчитывая отыскать священную гору Диндим, однако эта задача, поначалу казавшаяся довольно простой, на деле оказалась довольно сложной. Гряда холмов изобиловала вершинами почти одинаковой высоты, и мы переходили с одной на другую, выискивая такое место, откуда сможем увидеть одновременно Босфор, фракийский берег Мраморного моря и недавно пройденные нами Дарданеллы. Указание на источник на вершине было не слишком полезным — мы наткнулись по крайней мере на пять ручьев, сбегавших по склонам различных вершин. В конце концов мы пришли к выводу, что наиболее вероятный претендент — гора, которую турки называют Дедебаир («Дедушкина гора»), высочайшая вершина Капидага.

^{Гора Диндимун}

В чудесной лесистой долине к северо-востоку от горы Дедебаир лежат руины греческого монастыря (турки называют его Вишневым, а грекам он был известен как Фенеромани). В начале XX столетия некий кембриджский профессор отметил, что один местный праздник, возможно, является отражением в памяти народа того ритуального танца, которым аргонавты умилостивляли богиню Рею. Согласно профессору Хэзлаку, каждый год священники выносили из монастыря образ Богоматери, который, как верили, обладал магической силой, мог исцелять недужных и хромых; порою какой-нибудь человек, охваченный религиозным пылом, хватал этот образ и бежал с ним к горе впереди крестного хода, подпрыгивая и громко восклицая. Профессор усмотрел в этом трансформацию экстатической пляски аргонавтов у алтаря Великой Матери.

Ныне, повторюсь, монастырь лежит в руинах, а знаменитый образ исчез. Никто в Эрдеке не знает, что с ним сталось; по слухам, икону увезли в Стамбул. Впрочем, я не верил слухам: старый Вассилис Калафтери рассказал мне о церемонии, проводившейся каждый год в мае в дни его юности. Почти все население Эрдека стекалось к монастырю, священники выходили к людям с иконой в руках, а сам крестный ход проходил достаточно степенно и даже чинно. Вассилис ни разу не видел, чтобы какой-нибудь фанатик выхватил икону у священников и убежал с нею в горы. При этом он знал наверняка, где хранится знаменитый образ: покидая Эрдек, греки тайно пробрались в монастырь, забрали икону и увезли ее с собой, так что теперь она хранится в новой церкви Неа Артаки (и я видел ее там собственными глазами).

^{Прибрежная деревня}

Отплытие современного «Арго» с Капидага отчасти напоминало обстоятельства, какими сопровождалось отбытие с полуострова Ясона и его спутников. Нас предупредили, что море у оконечности полуострова весьма коварно, а ветер дует резкими порывами. Не пройдя и трети пути вдоль побережья, мы вынуждены были искать укрытия, причем к берегу пришлось подойти настолько близко, что правое кормовое весло заскрежетало о камни на дне. (Впоследствии выяснилось, что этот скрежет предвещал немалые неприятности.)

Прождав целый день, пока ветер стихнет, мы взялись за весла и двигались на восток, пока не миновали мыс, после чего направились далее, следуя к южному побережью Мраморного моря. Третьего июня Марк, подсчитывавший количество гребков, объявил, что каждый из гребцов, поднявшихся на борт в Волосе, совершил свой 100 000-й гребок. Команда изрядно развеселилась. Знаменательное число было достигнуто под вечер, когда мы приближались к пустынному острову Мола, у которого предполагалась ночная стоянка. Лопасти весел бороздили волны, заставляя воду светиться, а за кормой оставался пенистый светящийся след, как если бы под водой включила прожектор субмарина. Наконец мы бросили якорь в бухте, окруженной высокими утесами; свет факелов пробудил множество птиц, дремавших на скалах, и они с криками принялись кружить над нами, похожие на громадные хлопья снега.

Мы вновь повторяли опыт аргонавтов: именно тут, по словам Аполлония, утих благоприятный ветер и Ясону с товарищами пришлось взяться за весла и грести весь день — «ведь безветренный воздух / Моря гладь усыпил и утишил бурленье пучины». Нас ожидало точно такое же испытание. Мы гребли, не разгибая натруженных спин и не обращая внимания на мозоли, а наш «Арго» полз со скоростью улитки по необычно гладкому, будто по нему прошлись утюгом, морю. Усталость постепенно брала свое, и ритм движения весел все замедлялся. Я различил впереди водоворот — очередное встречное течение; побережье проступало в знойном мареве с раздражающей неспешностью.

День за днем все повторялось: мы вставали на рассвете, перекусывали, потом брались за весла и гребли до полудня, устраивали получасовой перерыв на обед, после которого снова рассаживались по скамьям и гребли до самого заката. На закате же мы высматривали подходящую бухту, бросали якорь, высаживались на берег и ложились спать — на песке, на гальке или, если повезет, на террасе закрытого на ночь кафе.

Где-то на этом побережье, как пишет Аполлоний, с аргонавтами расстался Геракл. Это произошло после наиболее утомительного дня пути, когда команда галеры настолько вымоталась, что лишь у Геракла и Ясона сохранились силы, чтобы подвести корабль к берегу.