Читаем По орбите полностью

Взгляд снаружи позволил бы увидеть, как лунный космический корабль на цыпочках пробирается сквозь эти горы мусора. Проходит низкую околоземную орбиту, самый загруженный и засоренный участок Солнечной системы, получает новую топливную инъекцию и катапультируется в направлении Луны. Мусора на этом отрезке пути меньше, полет продвигается благополучно. Ракета стоимостью несколько миллиардов мчится на всех парах, дальше и дальше, прочь от космического мусора, прочь от горящей неистовой сверкающей Земли, точно удирая с места преступления. Прочь от грубого разрушительного тайфуна и потока смытых домов, которые несутся по улицам и превращаются в пороги, а масштабы бедствия таковы, что их пока вообще невозможно измерить. Прочь от планеты, которую люди взяли в заложницы и держат под дулом пистолета, а она пошатывается на своей орбите. Прочь отсюда, в сторону новых девственных просторов, выставленных на продажу, этого нового черного золота, этой новой области, созревшей для освоения. По этому космическому коридору длиной в четверть миллиона миль.

На борту орбитальной станции Антон, Роман, Нелл, Тиэ, Шон и Пьетро спят в трубчатых модулях, которые ежедневно обстреливаются снаружи различными объектами и испещряются вмятинами. Они висят в своих каютах, будто летучие мыши. Антон ненадолго просыпается и обнаруживает, что прижимает кулак к щеке. Его первая и единственная мысль — о корабле, летящем на Луну; эту мысль сопровождает пронзительное чувство детской радости, которое лопается, как пузырь, когда он снова засыпает. На мониторе Пьетро, прикрепленном к консоли возле его головы, беззвучно появляется сообщение от жены со ссылкой на новость о страшных разрушениях, посеянных тайфуном, которая останется непрочитанной до утра. На мониторе Шона тоже висит непрочитанное сообщение от дочки: видео про козу, прыгающую на батуте, и подпись: ЯТЛ!

Крышки иллюминаторов опущены, в модулях царит темнота. Роботизированная станция, силовой тренажер, компьютеры с графиками работы на следующий день, которые сейчас закачиваются туда коллегами с Земли; камеры и микроскопы, стопки грузовых мешков, боксы с перчатками для экспериментов, биолаборатория и клетки с мышами, так называемый пруд, где складируются емкости с питьевой водой, Антоновы побеги гороха и капуста, скафандры в шлюзовой камере, сурово кивающие человеческие куклы, источающие горелый запах космоса.

Уже почти пять утра, скоро прозвонит будильник, и Роман сквозь полудрему осознает, что они летят где-то в районе Туркменистана, Узбекистана, а значит, вдали появляется Юг России, эта далекая загогулина между Черным и Каспийским морями. За ночь города покрылись первым снегом — Самара и Тольятти на рассеченных берегах Волги, черной змеей проскальзывающей через белый простор.

Иногда Роману кажется, будто каждый виток орбиты вписан в его тело. Он находится здесь уже почти полгода и знает маршруты, по которым станция перемещается над Землей, знает последовательность витков, их повторяющийся узор. Даже сквозь сон он смутно ощущает блики солнца на золотых куполах тольяттинского собора — вспышку света, возникающую словно из ничего. Немного южнее лежит треугольник Волгограда, который космонавты и астронавты видят сверху, когда летят из Звездного городка в Казахстан на запуск; если видишь за иллюминатором самолета Волгоград, сразу понимаешь, что граница с Казахстаном уже близко и сейчас Россия, а вместе с ней все и вся останется позади.

Трещина, образовавшаяся с внешней стороны корабля, расширяется на один-два миллиметра. Рисунок разбегающихся от нее бороздок чем-то напоминает аэрофотоснимок дельты Волги. Эта трещина расположена не так уж далеко от головы Романа, по ту сторону тонкой оболочки корпуса из алюминиевого сплава, и никакие заплатки из эпоксидного состава или каптоновой ленты не сдержат ее разрастания. Давление в российском модуле падает минимально, едва заметно, недостаточно сильно, чтобы сработали датчики, и стрелки на часах продолжают описывать круги, отсчитывая время, оставшееся до пробуждения и резкого наступления нового дня, стремительного и рукотворного.

Если пересечешь корабль по всей его длине до хвостовой части, через люки, которые становятся все уже, а модули все старее, и заберешься сюда, в самый конец, в этот изношенный советский бункер, где спят Антон и Роман, ты увидишь стол с неубранными остатками ужина (дурная привычка членов экипажа — вечно откладывать уборку на завтра) — несколько ложек, пристегнутых с помощью липучек, рядом с ложками — два вакуумных пакетика из-под оливок, набитых забрызганными борщом салфетками, четыре лениво вращающиеся в воздухе крошки от медовых сот, временно пойманных в ловушку равнодействующих сил: вентиляционная система модуля толкает их в одну сторону, вентиляционная система корабля — в другую; внизу к стене прикреплены запечатанные пакеты с хлебом в кубиках.