Читаем Плюшевый мишка полностью

— Ну ладно! Завтра-послезавтра — это уж как вы скажете — я пришлю к вам Люсетту, и вы ее обследуете. Но если я решил сначала повидаться с вами, то это потому, что мне хотелось бы уточнить кое-какие подробности.

Она беременна, в том нет никаких сомнений, да вы небось и сами это заметили. Если ей верить, срок два месяца. Но мне очень важно убедиться, действительно ли это так, — а вдруг у нее трехмесячный срок? Не возражайте! Не делайте поспешных выводов из того, что я вам говорю. Если для меня так важен срок ее беременности, то вовсе не потому, что она забеременела до брака, как вы, может быть, подумали; я не такой простофиля, чтобы покупать кота в мешке — если вы понимаете, что я имею в виду…

Он коротконог, с чудовищно жирными ляжками. Наклонясь к Шабо, Ламбер положил ладонь ему на колено, как бы подчеркивая сказанное:

— Дело в том, что три месяца назад, да и раньше, за несколько недель до того, я с ней ничего такого не проделывал, разве что…

Он выговаривал слова, бесстыдные, как порнографические открытки, объясняя малейшие подробности своих любовных забав, свои вкусы, свои слабости и возможности.

Шабо отодвинул подальше ногу, избегая глядеть в это бледное лицо, искривленное похотливой улыбкой.

— Понимаете? Впрочем, у меня все записано в блокноте, день за днем…

Он со смешком поглаживал себя по карману, где, должно быть, лежал пресловутый блокнот.

— Само собой, я не записываю имен, только инициалы, а некоторые слова заменяю значками. Есть забавные… И если позже мой блокнотик найдут…

Но не будем отвлекаться. Я не врач и полагаю, что каждый должен заниматься своим делом… Я даже в газетах пропускаю медицинские статьи…

Может быть, я не прав, а? Но мне кажется, исходя из того, о чем я вам рассказал, что как раз с медицинской точки зрения невозможно, чтобы за эти три недели до заключения брака я сделал ей ребенка.

Шабо не отвечал и для приличия отхлебнул глоток коньяка из пузатого бокала с инициалами шурина.

— Короче говоря, теперь вам ясно, как важно установить срок… Два месяца — ребенок мой… Три — от другого.

— Не всегда можно точно определить… — пробормотал наконец Шабо.

Только из жалости к несчастной девчонке он дал себе труд ответить Ламберу.

— Ну-ну-ну-ну-ну-ну! Не говорите мне этого и не воображайте, что я вам поверю, если вы мне потом скажете, что она переносила лишний месяц… Знаю я эти песни! Не в первый раз ставлю девиц в подобное положение и, если нужно, найду врачей, которые мне скажут правду… Могу вас успокоить — в любом случае развода не будет. Но все равно: мой это ребенок или не мой — вряд ли я захочу сохранить его…

Взгляд его стал жестким:

— Молчите?

Шабо в упор смотрел на него, и губы его дрожали.

— Да вы, часом, не пьяны?

— Нет.

— Можно подумать, что вы опьянели. Что это вас так скрутило в последнее время?

— Кто вам это сказал?

— Не важно.

Ламбер встал, замешкался у камина:

— В любом случае все будет так, как решил я. Завтра моя жена позвонит вашей милой секретарше — ведь это она назначает часы приема? После обследования мы с вами встретимся еще раз — такие вещи лучше не обсуждать по телефону…

Шабо тоже встал, и голова у него закружилась. Бокал он все еще держал в руке, не отдавая себе отчета, и ему вдруг ужасно захотелось выплеснуть содержимое в лицо Ламберу.

Тот только повел плечами и, словно уговаривая ребенка, пробурчал:

— Завтра вы будете смотреть на вещи по-иному.

Уверенный в себе, раскачиваясь всем корпусом, он вышел из комнаты, не добавив ни слова. Шабо снова ощутил в кармане тяжесть оружия. Здесь, над камином, также висело зеркало, и он видел свое лицо. Он чуть было не повторил свой недавний опыт — до того ему захотелось приставить дуло к виску.

К тем свидетельствам, которые он собирал в течение дня, прибавилось бы еще немало. Почти для всех его действий и поступков нашлись бы зрители, он оставил за собой длинный след через весь Париж. А что сказал бы человек с орденской ленточкой? А молодая жена Ламбера — единственная, с кем он хоть немного поговорил?

Ламбер оставил дверь приоткрытой, но в гостиной было так шумно, что выстрела, вероятно, не услышат. Играла музыка. Танцевали.

Наверное, тело обнаружит слуга, когда придет гасить свет.

Ему стало дурно. Желудок взбунтовался, и он поспешил из комнаты, но не через дверь, ведущую к гостиной, а в холл. Туалеты были заняты, он поднялся на второй этаж и заперся в ванной Филиппа.

Он спустил воду и, заметив в зеркале, что веки у него покраснели, ополоснул лицо холодной водой, затем с отвращением вытерся махровым полотенцем шурина, пропахшим лосьоном.

Спускаясь по лестнице, он встретил Мод. Она шла наверх:

— Тебе нехорошо? Ты не видел Филиппа?

— Нет.

— Наверняка он где-нибудь в укромном уголке с женщиной… Пойду в спальню, приведу себя в порядок…

Это было невыносимо. Он не знал, что именно, но чувствовал, что больше ему не вынести. Для него и для них одни и те же вещи были наполнены разным смыслом, и он недоумевал, как до сих пор он все это выдерживал.

И самое ужасное заключалось в том, что другие, казалось ему, правы, и мать права. Да, он сам этого хотел.