Читаем Плач соловья полностью

— Хорошо, я посылаю Дверь. В конце концов, я буду уверен в твоей смерти, только если прикончу тебя своими руками.

Раздались короткие гудки, и я повесил трубку. После семьи и друзей нет никого роднее старого врага.

Морщась от боли, я повернулся и выглянул из будки. На мостовой, прямо напротив, уже стояла Дверь. Обычная дверь — старая, облезлая и с проплешиной там, где когда-то был номер. Краденая, надо полагать. Пью всегда жил в трущобах, он считал, что там его проповедь нужнее всего. Я оторвался от телефонной будки, собрал последние силы и направился к Двери. Хорошо, что прохожие обходили ее стороной. Слишком неказиста, чтобы вызывать интерес, наверное. Я толкнул Дверь плечом и нырнул в открывшуюся за ней тьму. Дверь захлопнулась за моей спиной, и я оказался в комнате Пью.

Я шагнул вперед и оперся на стол, чтобы отдышаться. Отдышавшись, я огляделся. В просто обставленной и очень чистой комнате никого не было. Деревянный некрашеный стол, два стула с прямыми спинками, тоже некрашеные. Потертый линолеум на полу, отсыревшие обои на стенах, единственное окно замазано мылом, чтобы ничего не было видно с улицы. Лампочки нет — обет бедности Пью всегда принимал всерьез. Вдоль одной стены висели полки с различным инвентарем и припасами. Полезные и недорогие пустячки, помогающие, однако, пережить трудную минуту в опасном месте.

Дверь в дальнем конце комнаты с громким стуком раскрылась. За порогом стоял Пью, повернув крупную голову в мою сторону. Пью — викарий-вольнодумец, христианский террорист, воин Господень.

— Не думай творить здесь зло, сквернавец! Здесь дом Господа нашего! Заклинаю тебя его именем, да не принесешь ты сюда никакой мерзости!

— Расслабься, Пью. Я здесь сам по себе, а сейчас и мухи не смог бы обидеть, даже если б очень захотел. Мир?

Пью громко фыркнул:

— Мир, сатанинское отродье.

— Замечательно. Можно, я присяду? С меня кровь на пол капает.

— Пожалуйста! Только держись подальше от стола. Я там ем.

Я тяжело уселся и позволил себе роскошь застонать. Пью двинулся вперед, постукивая белой тростью. Под серым заплатанным плащом — простое духовное платье, очень свежие и чистые белый воротник и серая повязка на глазах. Крупная голова, благородный лоб, львиная грива седых волос, твердый подбородок и рот, казалось сроду не знавший ничего столь легкомысленного, как улыбка. Плечи широкие, хотя он и костляв.

Пью подвинул стул и не торопясь устроился за столом напротив меня. Он пристроил трость так, чтобы ее легко было найти, и шумно принюхался.

— Пахнет болью. Ты сильно пострадал?

— Чувствую себя погано, — ответил я кисло. — Хочется верить, что повреждения в основном поверхностные, вот только ребра думают иначе, да и голова как-то звенит и кружится. Мне здорово досталось, Пью, и я уже не так молод, как когда-то.

— Мы все стареем, — согласился Пью.

Он встал и уверенно подошел к полкам. Зрячий или слепой, Пью действовал быстро и решительно. Он что-то искал, проворно ощупывая предметы; я от души надеялся, что ему нужен не нож. И не скальпель.

Пью бормотал себе под нос;

— Аконит, лютик, святая вода, корень мандрагоры, серебряные ножи, серебряные пули, осиновые колья… готов поклясться, что и чеснок где-то был… волшебная лоза, маринованный уд, волшебная лоза из маринованных уд, талисманы «ночная бабочка»… Ага!

Пью повернулся ко мне, торжествующе подняв над головой флакон с бледно-голубой жидкостью. Внезапно лицо его исказилось, а свободная рука метнулась к четкам из костяшек человеческих пальцев на поясе.

— Да как же это случилось? Ты здесь, у меня дома, одинокий и беспомощный, в моей власти… Почему я не убиваю тебя, дитя смертного греха? Пагуба всех избранных…

— Я не выбирал родителей, — заметил я. — К тому же все говорят, что мой отец был хорошим человеком.

— Да, он был хорошим человеком, — неожиданно согласился Пью. — Мне не пришлось с ним работать, но я кое-что слышал.

— А с моей матерью ты тоже не встречался?

— Нет. Но твой приход в этот мир сопровождали знамения. Я ведь не всегда был слеп. Я отдал свои глаза в обмен на знание, и что толку? Ты — наша погибель, Джон. Но моя дурацкая совесть мне мешает. Ты пришел с просьбой о помощи, по своей воле… Убить тебя сейчас было бы… недостойно.

Он покачал головой, подошел к столу и поставил флакон передо мной. Пока Пью усаживался за стол, я смотрел на склянку без этикетки. Нельзя было сказать, лекарство ли это, отрава ли, а может, нечто третье. Чего только Пью не привозил из своих путешествий.

— Тяжелые времена наступают, — сказал Пью, устраиваясь за столом. — Темная Сторона древняя, но не вечная.

— Ты всегда это говорил, сколько я тебя помню, Пью.

— Я не ошибаюсь и сейчас! Слепой, я вижу больше, чем зрячий. Но чем дальше я заглядываю, тем туманнее картина. Быть может, сохраняя тебе жизнь сегодня, я осуждаю на вечные муки все живые души Темной Стороны.

— Никто не может быть столь важной птицей, тем более я. А что в склянке, Пью?