Читаем Питер Терпи полностью

– Но тогда я решил – хватит с меня, – заканчивал свою исповедь Ане Корней. – Что бы то ни значило, я просто не хочу всего этого. И вот теперь я здесь, в Питере. Не знаю, зачем, но знаю, почему. Встретил тебя, и вдруг начало казаться, что ещё не всё потеряно.

Что-то ты заврался, Корней, заврался так, что сам во всё это поверил. И Аня поверила. Смотри, как она смотрит на тебя. Сочувственно.

– Все так часто говорят про любовь, – заметила Аня. – Говорят «люблю» и требуют. «Люблю» – и сразу хотят всего тебя. Но ведь тогда «люблю» равно «моё». А любовь вообще не про это. Любовь – когда ты просто радуешься тому, что есть этот человек, вот он говорит что-то, смотрит, думает, и ты ничего от него взамен не требуешь. Если привязанность, жалость и чувство вины смешать, любви не получится, Корней, нет.

***

Аня, она тебе, несвободному, придаёт уверенности в том, что ты можешь быть свободным. Ведь не такого ты ответа ждал на своё банальное «Мужчине надо зарабатывать деньги, а творчество должно остаться как хобби». Аня сказала тебе: «Кому надо? Тебе? Разве есть что-то важнее творчества?»

***

Корней подошёл к окну и увидел там голубое небо, высоко-высоко простирающееся над городом. Ему захотелось вдруг гулять: плеер в уши и пойти по улицам, рассматривать барельефы, фронтоны на многочисленных разноцветных, но таких единых вековых зданиях. Идти и никуда не торопиться, ведь это утро особенное, в Питере, но не питерское, солнечное.

Корней вышел на улицу и побрёл, ведомый случайностью. Так он оказался у здания с надписью «Почтамтъ». И вдруг понял: нужно. Не получается правильно, но пусть хоть чуть-чуть будет, как нужно. Корней зашёл в почтамт, купил там конверт, бумагу, сел за столик и начал писать:

«Привет, мам.

Пишу тебе письмо, представляешь? Ты, наверное, давно не получала настоящих писем. А я их вообще никогда не писал и понятия не имею, что из этого получится. Первый раз, волнуюсь.

Не решаюсь с тобой говорить по телефону, от разговора мне может стать хуже. Надеюсь, ты простишь меня за это. Потом, мама, когда силы будут, я позвоню, обещаю.

Да, сейчас я в Питере. Со мной всё нормально, хожу по музеям, много гуляю (про музеи и прогулки – вычеркнул). Погода хорошая. Знаю, ты думаешь, что я простыну, но нет, я купил много тёплых вещей. Одежда тут стоит столько же, сколько в Москве, зато продукты чуть дешевле. Мне кажется, даже дышится легче, и голова болит реже и спится спокойнее. Я бы хотел родиться здесь. Жаль, что человек редко рождается там, где ему было бы хорошо.

Знаешь, что чувствовал я лет десять почти? Как будто сижу на берегу и вижу огромную волну, типа цунами, волна идёт, а я сижу. Жду. Понимаю, чем это кончится, а сижу и ничего не делаю. Я окаменел и сижу, я – камень.

Пожалуйста, попроси прощения у Полины за меня. Я не хотел, чтобы всё так получилось, и это, конечно, всё моя вина. Я убежал, да. Но по-другому я не могу. Я надеюсь, ты поймёшь.

Прости меня, мама. Прости, пожалуйста.

Я тебя всегда любил и люблю.

Сын».

Запечатал конверт, наклеил марки и написал индекс и адрес отправления, Корней встал из-за стола и пошёл к сотруднице почты, принимающей письма. Она приняла конверт. У этой женщины волосы по плечи, пышные и ясного морского цвета глаза, как у мамы.

– Что-то ещё, молодой человек? – спросила женщина.

Опомнившись, Корней отрицательно закачал головой и вышел из почтамта.

***

На кухне Корней застал двух пьянствующих: Андрей нашёл себе собутыльника, кого-то из новеньких. Новенький был мужчина в круглых очках, лысый, с козлиной бородкой – идеально выбритой длинной чёрной стрелой, заостряющей подбородок.

– Привет, Аскук! – кивнул Корней.

– Шалом, Корней, – пропел Андрей на манер песни «Привет, Андрей». – А это Богдан, мой старый друг. Подселился тут к нам на день.

Корней пожал руку Богдану, они обменялись тихими «Здрасьте».