Давление не вполне бескорыстного интереса пишущих к себе подобным приводит к желаемым результатам: имена тех, кто когда‑то даже особо и не рассчитывал на вселенскую известность или десятилетиями был в числе запрещенных, все время появляются на полках книжных магазинов, в вузовских хрестоматиях и школьных программах, на страницах всевозможного «глянца». Пишущие не только апеллируют к предшественникам, но и не забывают (что уж греха таить!) получать гонорары за статьи и книги, им посвященные. На том же Пушкине сколько уважаемых людей себе имя сделало… Миллионам непишущих остается просто доверять мнению избранных и верить в ценность строк, которых они никогда не читали – или, наскоро заучив перед уроком, не поняли. А как не доверять‑то – не стала бы ведь Ахматова хвалить Бродского, если бы его стихи не были талантливыми, правда?

Но такое доверие имеет и оборотную сторону. Когда поэт, вынесенный на поверхность себе подобными, вырывается из их рук и попадает туда, к миллионам, процесс обращения человека в бронзу становится неуправляемым. Пожилой учительнице литературы, привыкшей считать то или иное имя священным, уже не объяснишь, что его обладатель писал неважные стихи, да и человеком был так себе. Принцип прост: авторитетные люди считают Атоса благородным? Значит, нужно вовремя забыть, что благородный Атос не любил платить трактирщикам, зато все время охотно дрался на дуэлях и не считал зазорным в ходе «случайной встречи» организовать даме ребенка. Применительно к обладателям известных литературных имен «принцип Атоса» тоже работает. Напыщенные, неряшливо сработанные, а то и просто скучные стихи автоматически зачисляются в разряд высокой поэзии, если их автор грамотно «пропиарен» другими пишущими, а то и сам собою. Скандал ради славы давно стал одним из самых действенных «инструментов продаж». Но висящая на каждом углу реклама не гарантирует качества товара – хоть плачь.

Это интуитивно чувствуют дети, которым не нравится учить наизусть строчки типа «И начала, сердечная, мычать, мычать, мычать», и уж тем более – непонятное: про «качалку грезэрки» или того хуже – «Вээоми пелись взоры»… Взрослые – начитаннее, они помнят, что говорили о поэте другие пишущие, поэтому им сложнее понять истинную цену слов. Понять то, что прекрасно известно самим «заговорщикам»: бронзы – нет и быть не может. Бронза, данная при жизни, от долгого употребления тоже ветшает и осыпается – и вот уже бывший кумир студентов и курсисток встречает седую старость в гулком одиночестве подмосковной дачи, вроде бы обласканный властью мэтр в считанные месяцы ни с того ни с сего «угасает», а подававший большие надежды «друг классика» довольствуется ролью мемуариста – как выясняется, прочие его труды мало кого интересуют. Узкий круг остается узким.

…Бронзовый Волошин стоит на набережной Коктебеля, задумчиво глядя куда‑то поверх наших голов. За его спиной – зеленое море: чувствовать его бесконечность не мешают ни лубочный белый катерок, ни познания в географии, скучно подсказывающие, что дальше Турции или нашей Анапы все равно не уплывешь. Белый парапет набережной, сувениры – всего этого не было, когда Макс выходил в новогоднюю ночь к морю молиться за все человечество. И тут сбоку раздается голос:

– Сфотографируйте меня, пожалуйста!

Девушка в бикини вручает мне свой фотоаппарат и бестрепетно залезает на постамент, чтобы запечатлеться в обнимку с бронзовым поэтом. И от такой наглости бронза оживает: кажется, что лицо Волошина выражает уже не хрестоматийную надмирную задумчивость, а минутное смущение от прикосновения чужих загорелых рук. Но сейчас мой родственник улыбнется – и мы с ним почувствуем, что действительно являемся участниками заговора.

Сугубая механизьма

Встретились Иван да Данило на меже. Иван и говорит: