Они молча спустились в тюремную канцелярию. Отрана тащили санитары, его ноги волочились по полу. Формальности, необходимые для перевода заключенного из тюрьмы в лечебницу, казались бесконечными. Отран терпеливо ждал в углу, с двух сторон окруженный надзирателями; волосы у него были растрепаны. Его глаза не упускали ни одной подробности того, что он видел, – каждую гримасу лица окружающих, каждый жест, неуклюжий в этот утренний час.

– Идем, – сказал главный врач, запихивая документы в черный кожаный портфель.

Снаружи падал снег. Ряды снежных хлопьев пересекали красноватые светящиеся круги прожекторов и зеленоватые прямоугольники вышек. Тонкий слой снега уже покрывал каменные плитки, которыми был вымощен маленький дворик, отделявший административный корпус тюрьмы от зданий, где содержали заключенных. Отран шел мелкими шагами, его кандалы звенели. Один из жандармов вел его за поводок, прикрепленный застежкой-карабином к смирительной рубашке.

– Посадите его в первое отделение, оттуда самый лучший вид, – сказал санитар.

– Зачем?

– Он хочет посмотреть на природу, пока его везут к нам. Надеюсь, вам это не помешает? – проворчал медик.

– Что не помешает?

– Что он будет видеть природу.

Жандарм ничего не ответил, открыл боковую дверь машины, и заключенного грубо втащили внутрь. Шофер тянул Отрана под мышки, а жандарм толкал под зад. Оказавшись на сиденье в крошечном отделении тюремной машины, Отран сразу же прижался носом к зарешеченному окну и стал смотреть в воображаемую даль поверх каменных стен и блестящих черепичных крыш, сквозь занавес из снега, который в полной тишине опускался на землю и постепенно покрывал ее.

Тюремная машина двинулась с места. За ней поехали еще две – машина жандармерии и вторая, без отличительных знаков, в которой находились сотрудники вильжюифской лечебницы. Когда этот кортеж выехал из Клерво, было еще темно. Дорога была пуста и проходила среди полей по равнине, которую иногда пересекали леса. Струя холодного воздуха проникала внутрь тюремной машины сквозь щели между корпусом и пуленепробиваемыми стеклами окон. Почувствовав этот ветер, Тома забыл про Клерво. Он смотрел на оледеневшие пашни, покрытые комьями мерзлой земли, на голую равнину и искал взглядом больших зверей, которые населяли этот простор. Вдали он разглядел оленя.

15

Дирижер поднял палочку. Лампы, освещавшие пюпитр, отбрасывали на него золотистые блики, похожие на бабочек. Тишина. Потом маэстро взмахнул палочкой. Две короткие ноты, одна длинная. Тема Агамемнона. На сцену вышла первая служанка:

Вторая служанка пожала плечами:

оплакивает отца.

Так, что все стены

Отзываются эхом

На ее причитания.

Пять служанок одеты в белые туники, длинные волосы падают им на плечи. На заднем плане декорации – черные стены и огромный бюст.

Каждый день в один и тот же час Электра оплакивала своего отца. Ни одна из служанок не смеет приближаться к ней в это время. Ни одна не выдерживает ее взгляд, полный ядовитой злобы, как у дикой кошки.

Электру кормили вместе с собаками, ей подавали еду в грубой миске. Эгисф, любовник, заменивший ее отца в постели ее матери, грубо обращался с Электрой. А ведь она – царская дочь.

Электра отомстит.

Де Пальма пришел сюда один. Он устал так сильно, как не уставал никогда. С той минуты, как он узнал, что доктор Кайоль хотел побывать на корабле Фортена, де Пальме казалось, что его со всех сторон окружили привидения и хватают его, теребят, не давая ни минуты покоя. Этого психиатра нельзя просто допросить, как обычного свидетеля. Для разговора с ним нужна серьезная причина, а в данный момент не было никаких оснований внести Кайоля в список подозреваемых.

Де Пальма не знал, по верному ли пути идет, и поэтому делал несколько шагов по каждой тропинке, которая возникала перед ним. Ему все сильнее хотелось оказаться где-то далеко, в другом мире, куда никому не будет доступа.

Музыка Штрауса была частью тайного сада де Пальмы – одним из его убежищ, в которые он не впускал никого, даже Еву. В этой опере он знал каждый поворот извилистой мелодии скрипок, каждый гремящий звук труб и литавр, каждое ударение в музыкальных фразах драматических тем. Он сам уже не мог сосчитать, сколько раз их слышал.