Читаем Первомост полностью

Половчанка могла бы добавить к этому о степных конях, которые спасали воинов из опасностей, возможно, чаще, чем Николай на водах, но не считала нужным вмешиваться в разговор, да и Стрижак редко когда давал возможность кому-либо произносить слова, двух чужих слов ему было достаточно, чтобы уцепиться за них для новых поучений, пророчеств, осуждения грехов людских, среди которых следует назвать ложь, перебранки, возвеличение, гордыню, немилосердие, братоненавистничество, зависть, злобу, обиду, гнев, возвышение, лицемерие, непокорность, непослушание, мздоимство, хулу, осуждение, пьянство, обжорство, прелюбодеяние, воровство, насилие, нарушение божьих заповедей, разбой, чародейство, идолопоклонничество, моления колодезные и речные, песни бесовские, пляски, бубны, сопелки, игры неподобные, русалочьи.

— А моления мосту — грех или нет? — спрашивал Маркерий.

— Отгадай лучше загадку, младенец, — моментально выкручивался Стрижак. — Стоит мост на семь верст, на дубу дуб, на дубу клуб, на клубе цвет, на весь белый свет. Ага, не ведаешь! Великий пост семинедельный и пасха господня, словно белый цвет на весь свет, юный нечестивец!

Не имеет значения, сколько длилось обучение у Стрижака, потому что время в Мостище измерялось не сменой дней и месяцев, даже не временами года, то тяжкими, то более милостивыми для мостищан, — тут все зависело от того, сколько люда пройдет и проедет по мосту, сколько будет собрано мостового, как пополнятся кладовые воеводские и у Мытника. Стрижак имел неограниченное время, он мог выложить своим ученикам все, что знал, все они могли бы объединиться этим знанием в противовес остальным мостищанам, не обладавшим не только высокими знаниями, но не умевшими даже запомнить молитв, даром что Стрижак советовал Мостовику поморить голодом непокорных, а то ведь негоже, что молятся далеко не все, а жрет каждый.

Но слишком долго жили эти люди у моста, чтобы не понять, что каждый на своем месте, каждый должен делать свое дело, и если появился на их голову откуда-то еще и этот наполненный непостижимо запутанными словесами человек, то пускай себе разглагольствует, раз уж хочет он каждый день надоедать им с чудесами святого Николая, который до сих пор молча висел себе в каплице и в гульбище на мосту, пускай надоедает, — видно, так уж суждено им. Те же трое, что сидели каждый день в сенях перед Стрижаком, кажется, тоже не торопились примыкать к нему в высоких знаниях, дети точно так же держались за руки, точно так же постреливала глазами молчаливая половчанка, и казалось, что все они только и ждут того момента, когда у Стрижака пересохнет гортань, чтобы разлететься отсюда, каждому в свой угол. Половчанка пряталась в глубине воеводского дома, малыши бежали куда-то в плавни или в лес, беззаботные, равнодушные к хлопотам взрослых, увлеченные своими настроениями.

Стрижак не очень-то и следил за своими учениками. По собственному опыту он знал, что наука проникает в человека незаметно, собирается в нем, как вода в губке, наполняет его, подобно тому как ветер наполняет парус.

Малыши еще просто не ведали о том, что в людях что-то можно и нужно выслеживать. И впрямь, зачем все это делать? Ведь достаточно того, что рядом с тобой твой товарищ, что ты держишь его за руку, а он держит тебя, что тебе радостно видеть его каждый день рядом с собой, а ему тоже радостно, когда кажется, что и говорите вы одинаковыми словами, и смеетесь тем же самым смехом, даже дышите словно бы совместно.

Наверное, и у половчанки сначала не было никаких намерений — ни добрых, ни злых, отчужденность ее объяснялась глубоким несчастьем молодой женщины, однако человеку присуще не смиряться с безвыходностью. Он начинает искать путей из неволи телесной, а в особенности же из неволи чувства, — вот почему в Воеводихе проснулась бывшая Лала, странным и, сказать бы, зловещим образом соединилась с выдуманной мостищанами Вудзиганкой, сочетание же такое не предвещало добра никому.

Половчанка не просто посверкивала своими глазищами — она всматривалась, она выискивала, она вышаривала, она выжидала. Чего? Она и сама еще не знала.

Иногда, чтобы развеять собственную скуку, Стрижак рассказывал им даже сказки. Немного их знал, это были, главным образом, сказки про царя Траяна.

Как Траян еженощно ездил к возлюбленной. Был у нее, пока конь съедал овес, засыпанный в сумку, и пока начинали петь петухи. И вот однажды брат любовницы Траяна насыпал коню вместо овса песок в сумку, а у петухов повыдергивал языки. Спохватился Траян, да поздно. Вскочил на коня, помчался. Уже всходило солнце. Траян спрятался в копну сена. Пришли коровы — разворошили копну. Растопило солнце Траяна. Вот так и любая скрытность становится явью, освещенная узнаванием.