Читаем Первомост полностью

Навряд ли следует приписывать Воеводихе сверхъестественные свойства, как это делали мостищане, раздраженные ее таинственностью, хотя, скажем, таинственность Воеводы Мостовика вызывала у них не ненависть и раздражение, а, наоборот, уважение. Втянутая в мир чужой и равнодушный, половчанка платила тем же самым, единственным исключением из этого равнодушия можно было считать только ее знание языка мостищан, который она изучила неизвестно от кого. Само собой разумеется, Вудзиганка вряд ли замечала Светляну и Маркерия, как не замечала вокруг ничего, погруженная в собственное отчаяние, в безнадежное прозябание в чужом краю, с нелюбимым мужем.

Зато Стрижак каждый день лез ей на глаза и на воеводском дворе и в Мостище, он тоже, казалось, не имел здесь назначения, как и Воеводиха, точно так же был закован в безнадежную неволю, но находил отдушину в потоках словес и непрестанных поучениях во имя верного слуги господнего Николая-чудотворца.

Стрижак не ставил своей целью сделать мостищан ревностными христианами, потому что они, собственно, ничего не имели ни против Христа, ни против епископов, священников и монахов-калогеров, ни против церквей и монастырей киевских, считали их, наверное, незаурядным украшением земли своей, сами же убеждены были твердо, что главнейший бог для них и святыня — это мост. А Николай-угодник, коль охраняет мост, — святой, достоин и веры и уважения. Казалось: все здесь ясно. Однако Стрижак, чтобы оправдать преподносимые ему калачи и влагу Воеводы, взялся изо всех сил поучать мостищан, пересказывая им без конца житие и чудеса святого Николая-чудотворца, был назойливо-неутомим в своем спасительном деле до надоедливости, но никто не пытался ни пожаловаться, ни выразить неудовольствия, раз уж так хотелось Воеводе. Да и сам Стрижак сводил на нет свои поучения, глубокомысленно изрекая время от времени:

— Не води дружбы со старшим своим, только слушай словеса его, а по делам не твори.

Следовательно, слушать слушай, а сам поступай как знаешь.

А Стрижак неутомимо вычитывал из приобретенной Мостовиком пергаменной дорогой книги новые и новые чудеса заступника в бедах — святого Николая-угодника. То о Василии, сыне Агрикове, как освободил его от сарацин. То о Дмитрии из Константинаграда — как вывел утопающего со дна моря и перенес в хлев его собственный. То о попе Христофоре из Митилены как трижды забирал святой меч из руки аравита, который должен был казнить попа. То о чуде Плакомидийском — как взял святой меч и смело срубил дерево, на котором гнездился бес. То о слепом Антонии, который и солнца не видел, а от молитвы Николая прозрел. То об одержимых бесами, которых исцелял Николай-чудотворец, имена же им: Козьма, пастух Павел, Зенон, Кирьяк, Мермис, да еще и не всех. То о трех девицах, то о муже Иване, у которого поле не родило, то о бесплодной жене из града Зенополя, то об утаенной воде в горе Кесарии, то о Николае-монахе, то о человеке неверующем, то о царе Синагрипе. Колодец бездонный, ручей неиссякаемый, река безбрежная — вот что такое была эта книга в руках Стрижака. Хорошо, что Мостовик не расщедрился на покупку новых книг, как это водилось повсюду, ибо тогда совсем была бы беда — замучил бы Стрижак мостищан, у которых было для употребления и свое письмо, но оно было простым и целесообразным, записи велись на деревянных досках из рода в род, записи простые, экономные, существенные, без пустой болтовни, без многословия, без суесловия, столь милых сердцу Стрижака и, наверное, всем тем писцам книжным, портившим телячью кожу невесть чем. Человек бы просто себе сказал: «Медведь». Стрижак объяснит: «Один зверь, рекомый аркуда, которого называют „медведь“». Человек пожалуется: «Кашель». Стрижак объяснит: «Имел недуг лют зело того удручающ, по словенским слогам глаголемый кашлица». Человек, увидев монаха из Киева, ухватится тотчас же за какую-нибудь там застежку и скажет просто: «инок». Не то у Стрижака: «Инок одинокий, сам отъединенный и уединенный, уединяясь один-одинешенек, сам самого лишь бога на помощь призывая, сам самому лишь богу молясь и глаголя». Вот такая морока.

Да и то сказать, что книги слишком дорогая вещь на этом свете, и если возьмешься их покупать, то и мост продашь и последнюю сорочку сбудешь, как тот князь Роман Смоленский, который издержался на книги до нитки, а умер так и похоронить было не в чем, пришлось простым людям складываться по ногате. А люди эти вряд ли и заглядывали хотя бы в одну книгу!

За трапезой у Воеводы, успевая выпивать и съедать надлежащее, Стрижак развлекал мрачных собеседников пересказом историй о Николае-чудотворце и всяких других, которых он знал бесчисленное множество. Любил он очень одну историю о Николае-монахе, как плыл по морю и налетела буря и уже думал, что утонет, но помолился монах Николаю-угоднику и увидел: идет чудотворец в белых ризах по морю, как по сухому, и, простерев руку, молвит монаху: «Восстань, брат мой, ничтоже не бойся, не дремли, но иди на свою работу с радостию».