Единственное, что смог еще сделать Немой, чтобы доказать свою безграничную преданность Мостовику, — это прыгнуть следом за ним в огонь, возможно надеясь еще спасти своего повелителя, но ему суждено было то же самое, что и Мостовику: огонь забил ему дыхание, охватил одежду, волосы, ослепил глаза, и оба они — слуга и властелин, — пылая, быть может и мертвые уже, низринулись с высоты прямо в Реку и утонули в ее вечных водах навсегда.

А мост горел сильнее и сильнее, он сжигал самого себя, самосжигался, и те, кто еще вчера считались его хозяевами, собственниками, соединенными с ним и породненными, стояли на берегу и наблюдали этот конец, страшный и болезненный, но неизбежный.

Еще видели мостищане, как слетела с воеводского холма черная всадница на черном коне и помчалась на мост, прямо в пожарище, в самый огненный ад, и тоже низринулась сквозь пламя вниз, пылала сама, пылал черный конь, пылала, казалось, даже вода, принимая их в свои глубины.

В тот момент, когда мост догорал и разрушился до конца, явилось мостищанам небесное знамение. Будто пролетел над ними по небу огромный огненный змий и упал где-то далеко за пущами, и все они услышали, как стукнула земля. А после этого застонала земля в степях и в пущах и по обоим берегам Реки, потому что в скрипении многих тысяч возов, в реве верблюдов, в ржании коней окружала Киев страшная сила Батыева.

Вот так они остались на этом берегу, а на тот берег не было уже ни моста, ни возврата, ибо все теперь было утрачено в порабощении: их веселая некогда земля и их неисходимые пущи, их теплые реки с величайшей среди них — Днепром, и их богатые города со святейшим над ними — Киевом, а этот мост, ради которого они здесь держались, да и вообще жили, теперь уже не существовал, и вот они стали, как были в первый день своего рождения, бессильны, наги, их пальцы ни за что не зацеплялись и ничего не ловили, в руках была пустота, и весь мир для них был теперь покрыт ледяным туманом, пепелищем, безбрежным в своей одинаковости, безнадежным и бесконечным: им некуда стремиться, не к чему приложить свои силы. И, ошеломленные свалившимся на них горем, они слепо, чуть ли не на ощупь, отступали туда, откуда пришли то ли они сами, то ли еще их пращуры, — углубились в древние леса, утонули там и умерли, но не все умерло с ними, остался после них непреоборимый дух, и новые поколения взяли его себе в дорогу, когда отправились искать манящий берег надежд, и только им суждено было перебросить мост через горе и беду, через лихолетье, огонь, отчаяние и муки, и ничто их не пугало и не останавливало, потому что этот берег должен был быть вечной свободой на своей земле, прекраснейшей и сладчайшей земле на свете.

И он был ею.

А Первомост, хотя и сгорел в тот отдаленный и тяжкий день, не мог исчезнуть из нашей памяти. Он стал достоянием времени, он вошел во время, которое не исчезает, не имеет конца, и все, чем овладело время, живет в нем всегда, точно так же как в вечных льдах просвечиваются вмерзшие в них обломки дерева, рыбьи кости, птичьи перья или же пестрые пятна редкостных морских созданий.

Даже будучи сожженным, Первомост не мог считаться уничтоженным окончательно, он существовал и дальше среди сотен и тысяч будущих мостов, которые должны были быть сожженными, разрушенными, уничтоженными или же уцелевшими, но обладал преимуществом перед ними, потому что был Первый!

ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

Агарянские — от библейского названия восточного народа агаряне — арабы; алтабас (олтабас) — парча, вывозилась с Востока, употреблялась на платья, зипуны, телогреи, шапочные верхи, рукава, башмаки; анбургский — гамбургский; аравиты — арабы; архимандрит — глава монастыря; архистратиг — военачальник, обычно употребляется с именем архангела Михаила; архонт — в Древней Греции высокая выборная должность, в Византии слово обозначало начальника, здесь — князь.