Читаем Первомост полностью

Один день переменил все. Как только между берегами пролегла отчужденность, как только левый берег стал враждебен берегу правому, как только перебрался, убегая в Киев от несчастья, последний калека и перебежал следом за ним шелудивейший пес, который тоже хотел подохнуть среди своих людей, — этот мост уже не нужен был ни для чего — он отрицал теперь самого себя, превратился во враждебность и проклятье для того берега, на котором стоял в золотой пышности великий Киев, но прежде всего проклятьем становился мост для людей, которые владели им так долго и уверенно, охраняли его и берегли как залог своего превосходства над ничтожеством всех неимущих, всех гонимых потребностями, нуждой, бедами, преследуемых несчастьями, угрозами и неосознанностью, всех искателей лучшей доли, бродяг, торговых людей, ловцов, странников, проходимцев, паломников, святых и грешников, бандитов и благочестивых, преступников и влюбленных. Ненужным был теперь не только мост — излишними стали и они, охранявшие этот мост; казалось, они даже на земле стали лишними, потому что не находилось для них работы, они тоже словно бы попадали в число сил, враждебных Киеву, потому что держали в своих руках этот мост, который мог ускорить гибель великого города; и в то же время эти люди не могли бросить свой мост, не могли пройти по нему, как тот последний калека со своим шелудивым псом, и укрыться за киевскими валами, потому что на них лежал долг оберегать мост, защищать, умереть за него, когда понадобится, так же преданно и гордо, как умели они владеть им и гордиться своим положением.

Теперь мостищан не нужно было и уговаривать: они все перешли на сторону Маркерия, при Воеводе остались только те, кто всегда стоял между ним и остальными мостищанами, следовательно — ближе к Мостовику, все они, как ни мало их было, собрались по ту сторону валов, сбежались туда, как только Немой принес страшную весть о намерении сжечь мост; Воевода не стал терять времени на преследование Маркерия, он сосредоточил всю силу и все терпение, чтобы дождаться Стрижака с войсками Батыя, продержаться до их появления, удержаться на мосту самому, удержать мост.

Таким было последнее утро на мосту и у мостищан. Серый туман грузно лежал над Рекою, давил на мост и на горстку людей на нем; туман пролегал между последними охранниками моста и мостищанами, вышедшими к предмостным валам, чтобы осуществить окончательное и неукоснительное.

— Эй, там, на мосту! — кричал сквозь туман Маркерий. — Бросайте мост, пока не поздно! Эй, там!

Мостовик стоял на валу перед мостом, отчетливо видел мостищан, удивлялся, что их так много, ведь никогда не представали они перед ним собранными воедино, к тому же и собраны были теперь не по его повелению, не по долгу мостовой службы, а совсем наоборот — объединенные ненавистью к нему, Воеводе, и невероятным намерением уничтожения моста.

Дождется ли он Стрижака с ханскими посланцами? Вчера уже наскочили на мост чужеземцы, наскочили почему-то с обоих берегов, так, будто войско Батыя уже где-то переправилось через Реку; Мостовик надеялся, что это весть от Стрижака, но темные всадники сыпанули на мост по десятку стрел и отвернули своих коней, поскорее прячась в лесах.

Он должен был терпеливо ждать. Во что бы то ни стало пересидеть еще несколько дней, даже если бы для этого пришлось не спать и не есть и не сходить с моста. Допустить уничтожение моста он не мог, — это означало бы его собственную гибель.

— Эй, там! — крикнул из тумана Маркерий, крикнул бесстрашно и дерзко, он даже смело выходил из толпы мостищан, стоял от Воеводы ближе чем на полет стрелы. — Поздно будет! Поздно! Эй, там!

Тогда Мостовик молча указал рукой на Маркерия, на этого подстрекателя, на этого, собственно, давно уже умершего для моста и Мостища человека.

Однако никто не натянул лук и не пустил стрелу в Маркерия, поэтому Воевода вынужден был еще раз указать рукой, указать гневно и недвусмысленно, но и на этот раз никто не бросился выполнять его повеление, только Мытник, засопев, неумело начал прилаживать лук, долго тужился и целился, но пустил стрелу с неожиданной силой и злостью.

Светляна, наверное, услышала, как свистит стрела, потому что бросилась вперед, выставив свои тонкие руки, так, будто могла уберечь парня, стрела пронеслась у нее между пальцами, срывая кожу, и вонзилась в левое плечо Маркерия. Парень мигом выдернул стрелу и растоптал ее ногами, а потом схватил Светлянину руку, поцеловал пальцы, между которыми выступили капельки крови, поднял эту руку, чтобы все увидели; именно в этот миг над мостом, далеко-далеко, где-то на самой его середине, рвануло из тумана высокое черное пламя, так, будто волшебным образом выросло оно из капелек крови на Светляниной руке.